Уолтер Бишоп

Уолтер Бишоп

Уолтера Бишопа можно слышать на записях Ч. Паркера, выпущенных фирмой «Verve«. Его отец был известным композитором популярных песенок и состоял в ASCAP (American Society of Composers, Authors and Publishers — Американское общество композиторов, акторов и издателей) С 1915 по 1947 Уолтер служил в ВВС, затем играл у Арта Блэйки в его составе «Посланцы Джаза». Гастролировал с Паркером и играл с такими музыкантами как Энди Керк, Терри Гиббс, Кэй Уиндинг и Майлз Дэйвис. Два года не играл, но в 1955 году вернулся к музыке. Был завсегдатаем «понедельников» в «Бердланде» весной и летом 1959 года, лидер различных составов, которые играли там, когда постоянное комбо отсутствовало. Бишоп играет в традиции Бада Пауэлла.

Мы с Пташкой потому так прекрасно уживались, что он знал: я не стерплю от него никакой гадости. Пташка был такой сильной личностью, что временами просто угнетал и давил. Если в вашей обороне была хоть одна трещинка — все, у вас нет никаких шансов. То есть никаких абсолютно, если вы хотя бы чуточку в себе не уверены, например, когда возникали, скажем, разногласия или споры, достаточно малейшего намека на слабость с вашей стороны. Единственный метод поведения с ним — это гнуть свою линию так же решительно, какой. До того, как я начал работать с Пташкой, я уже наслушался историй о том, как он обходится с сайдменами, как не платит им их же денег. Сколько он должен тому и как он не доплачивает этому. За все мое сотрудничество с Пташкой могу вспомнить только один случай, когда он не доплатил мне, но сумма была столь незначительной — семь долларов — что я предпочел не настаивать (ввиду будущей работы, которую он собирался мне предложить). Но я дал ему понять, что все прекрасно соображаю — пусть он не думает, что надул меня. Приведу пример его умения надавить. Мы отыграли в Бостоне и должны были получить заработанное. И тут между ним и Кении Дорэмом возникло недоразумение: Кении сказал, что ему полагается 100 долларов, а Паркер утверждал, что Кении якобы уже взял 60, так что ему причитается только 40. Посторонний, не знакомый с Пташкой человек, слушая этот разговор, который затем перешел в перепалку, конечно, принял бы сторону Паркера, потому что Пташка утверждал с такой твердостью, что очень скоро сам Дорэм стал сомневаться, не взял ли он действительно эти 60 долларов. Пташка выглядел таким же убедительным, как и его сакс. В этот раз ему, правда, не удалось провернуть дело с Кении в свою пользу, но он был очень близок к успеху. Возможно, Пташка и ошибся в подсчетах, а может быть, он все время понимал, что происходит, но только со стороны было полное впечатление, что Кении пытался надуть Пташку, а не наоборот. Со свойственной ему экспансивностью Пташка повторял: «Послушай, Кении, ты мне как сын… Вы все мои дети… Да я за вас жизнь положу!». И я думаю, что он мог это сделать. Но зато он никогда не давил на сцене, он делал все, чтобы вы чувствовали себя свободно. Вспоминаю, как я впервые встретился с ним в клубе «Сейнт Николас Арена» где-то в 1944 году. Я был тогда еще юнцом с большим нахальством и малым умением. Я болтался по клубам и всюду подсаживался в оркестры, участвуя в джемах. Мне так хотелось все познать и стать равноправным участником всего этого дела. Но частенько я получал свою долю унижений: то меня просто выгоняли из-за рояля, то кто-то начинал играть незнакомую мне тему, и приходилось слышать, как какой-нибудь музыкант оркестра, заметив в публике знакомого пианиста, радостно кричит «Эй, Джо, иди, поиграй с нами!», как будто меня вообще тут не было. Возможно, эти случаи сослужили и хорошую службу — они делали меня хотя и мстительным, но и способным к конкуренции. Я уходил домой, запирался в комнате и занимался долгими часами. И если прежде меня ловили на незнании какой-нибудь темы, то вскоре этого уже не случалось никогда. В тот вечер в «Сейнт Нике» мне удалось подсесть на один номер в комбо, в котором играл Пташка. Я страстно желал этого, но и боялся тоже очень — и не без оснований, так как это был вечер «Всех Звезд» с такими музыкантами, как Б.Вебстер, О.Петтифорд, Э.Гарнер и Б.Клейтон. Тема, в которую я сунулся, была Savoy [Имеется в виду Stompin' All The Savoy.]. В середине пьесы моя рука соскользнула и взяла не тот аккорд. Пташка тут же обернулся: «Что такое?», — но это он произнес с восхищением. Обладая глубочайшей музыкальностью он часто улавливал в том, что для других было диссонансом, новые, странные и восхитительные идеи. «Черт возьми, — сказал он, — кто этот котенок?». Позже он попросил меня назвать ноты «знаменитого» аккорда, но я так и не смог их вспомнить. Следующие шесть лет я «ломил» во всю. Мне казалось, что я достиг того уровня, когда меня мог бы пригласить сам Пташка, еще за несколько лет до того, как он это сделал. Тогда был только один пианист, который превосходил меня и стоял между мной и Пташкой, но это был мой идол, игре и стилю которого я подражал, — Бад Пауэлл. Я был просто дьяволом. Я затыкал за пояс всех пианистов. Вопрос стоял так — Пташка или ничего. Бад был, конечно, экстра, но дело в том, что личности Пташки и Бада были слишком сильны друг для друга — Бад сам был прирожденным лидером. Возможно, Пташка и говорил себе: «Этот мальчишка, конечно, здорово дает, но Эла Хэйга я на него все же не променяю». Итак, я поднялся на самую верхнюю ступеньку — и передо мной оказалась кирпичная стена. Был период горьких раздумий, но потом я ослабил хватку, хоть и очень расстраивался: влез так высоко и ничего не добился. «Ну и к черту все, — сказал я себе и прекратил гонку, — да все прекрасно, выживает ведь сильнейший». Каждый божий день я попадался на незнании какой-нибудь темы, уходил домой и упорно долбил ее. Но второй раз я не попадался. На завтра я шел туда, где ее услышал, и цеплялся за первый удобный случай, чтобы ее снова сыграть. Сижу за роялем, а мне кричат: «Играем All The Things You Are». «Извини, старик, не знаю». «Ну, тогда The Way You Look Tonight». «И эту тоже не знаю». «Ну, парень, что же ты знаешь? Может быть, Cherokee? » Честно говоря, я знал начало и конец, а вот среднюю часть… У меня не было мужества предложить другую мелодию, и поэтому, когда дошли до средней части, я заиграл тихо-тихо. Никто, кроме меня, не мог ее слышать, хотя они так старались услышать, что от напряжения у них перепонки, наверное, полопались. Зато после середины я заиграл изо всех сил, прогремел все 24 такта нахально и самоуверенно. А середину — тихо-тихо. Подобные вещи происходили и позже, но Пташка обычно не жалел времени, чтобы показать гармонию, если выяснялось, что я не знаю темы. Конечно, бывало, что мы приходили на запись и без всяких репетиций. Пташка просто раздавал нам кусочки нотной бумаги: «Майлз, здесь надо так». Как-то мы записывали Star Eyes, Я не знал этой темы, но Пташка зато знал, что у меня «большие уши», — он проиграл ее пару раз, и я все схватил. В 1951 году осуществилась мечта моей жизни — играть с Пташкой, Это произошло, пожалуй, уже чуточку поздно для того, чтобы я испытал тот потрясающий восторг, который охватил бы меня, случись это несколькими годами раньше. Тем не менее, гастроли с Чарли и его струнной группой были для меня незабываемы. Пташка вел себя просто великолепно — ни разу не опоздал на концерт, на сцене был полон достоинства и производил прекрасное впечатление. Он демонстрировал все качества, которыми должен обладать руководитель оркестра. Именно поэтому я особенно расстроился из-за неудачного ангажемента в городке Ист Либерти, в пригороде Питтсбурга. В течение целой недели мы выступали в большом шикарном ресторане «Джонни Браун», и за всю неделю собрали жалкие крохи, хотя в те дни пластинки Пташки Laura и April In Paris пользовались огромным успехом. В первый вечер было занято всего три столика. Я сочувствовал владельцу, не говоря уже о Пташке и остальных парнях, разодетых в смокинги с галстуками «кис-кис». Причем дело было не в плохой рекламе — в этом маленьком городишке все знают про все. Почти подобный случай произошел в Сент-Луисе, в «Ривьере», но там было не так плохо. Я объясняю это тем, что в турне нас соединили с оркестром Айвори Джо Хантера да еще с «Баттербинс и Сузи». Это хорошие исполнители, но они просто не сочетались с нашей музыкой, более того, они отпугивали тех, кто хотел бы послушать нас. Даже струнная группа, как ни замечательна она была по составу, иногда начинала нас стеснять, так что приходилось давать им отдохнуть, чтобы Пташка, Рой Хэйнс, Тедди Котик и я могли подуть вволю одно-два отделения. Так приятно было сыграть хотя бы 16 тактов настоящей импровизации. Однажды в Сейнт Поле, штат Миннесота, мы искали марихуану. Пташка и я в такси кружили по городу, но нигде ее не было, — застой был в Сейнт Поле! Тогда мы поехали в Миннеаполис. Мы вышли из машины, прошли несколько кварталов, и вдруг Чарли останавливается. «В чем дело, Пташка?». «Черт возьми, Биш, знаешь, ведь на этом самом углу тринадцать лет назад я вот так же стоял и думал, где бы достать то, что мы сейчас ищем. Видно, человек в жизни ничему не может научиться». И, конечно, тут же появились какие-то старые приятели, бывшие музыканты, сутенеры, торгаши, спекулянты, все еще не сошедшие со сцены с того времени, когда тринадцать лет назад Чарли проезжал здесь с Мак Шенном. Все они имели то, что нам было нужно. И в других городах он осматривался, находил какой-нибудь знакомый угол или дом, в общем какую-то веху из прошлого, и — «порядок, мы на верном пути, еще два квартала и за угол». Он всегда искал какое-то место или какого-то человека. И всегда находил их. Жизненная философия Чарли некоторым образом опровергала его образ жизни. Он часто говорил мне: «Самое лучшее, что может получить от жизни человек, это добиться удовлетворения своих желаний. Если для полного счастья тебе нужно съесть этот стакан — съешь его!». Но самым важным результатом его жизни было не то, как он ее прожил, а то, как он воздействовал на других, и то, что он оставил для потомков. Чарли оказал такое влияние в своей сфере, что сделал счастливыми тысячи людей. И сейчас тысячи живут Пташкой. Еще одну вещь он сказал о «торчке». Я спросил, к чему ему эти дела, или что-то вроде этого — забыл, при каких обстоятельствах это было, — неважно. Он ответил так: «Биш, знаешь, со мной непрерывно какая-то лажа. Вот иду я к специалисту по сердцу, плачу, понимаешь, сто долларов, чтобы он хоть как-то облегчил боли. Он меня осматривает, лечит — и никакого толку, с сердцем все тот же завал. Потом я иду к своему «доку» по язвам, даю ему 75 долларов, чтобы он подлечил мой желудок — результат такой же. Тогда я иду в один темный переулочек и там, на углу даю какому-нибудь ханыге пять долларов за пакетик «дури»: язва проходит, сердце проходит, все прошло — все мои болезни. Подумайте над этим. Да, Пташка был особый человек. Однажды мы ехали в такси по Сент-Луису, и Пташка дал одному парню, тромбонисту, денег, что-то около тридцати долларов, чтобы он принес «дури». Тот убежал, мы ждем и ждем, а счетчик тикает и тикает. В конце концов, обозленные мы стали кружить по городу, искать и, наконец, узнали его адрес. На следующее утро (между прочим, у Пташки тогда был пистолет, который он всегда носил с собой) мы нагрянули к парню домой. Его мамаша сразу решила, что мы из полиции: когда Пташка принимает официальный вид, не знающие его люди в этом даже не сомневаются. «Мадам, — спрашивает Пташка, — ваш сын дома?» «Нет, — отвечает, — его нет». «Мадам, я хотел бы поговорить с вами». «Да, пожалуйста». «Мадам, — продолжает Пташка, — ваш сын совершил серьезный проступок. Речь идет об определенной сумме денег. А именно, о тридцати долларах». Что произошло все-таки?» — спрашивает женщина. Но прежде чем сообщить ей детали, Пташка встает, осматривается и спрашивает: «А кто у вас тут проживает?» «О, мой муж — он сейчас не работает и моя дочь Элли Мэй». «А кто живет в той комнате?» «Это комната моего сына». «Не возражаете, если я ее осмотрю?» «Нет, нет, пожалуйста». И Пташка входит туда и осматривает все вокруг, ну точно детектив, который хочет удостовериться, что мальчишки там нет. «А что наверху, мадам?» Она говорит, что это чердак. Чарли лезет и туда, но ничего не находит. Женщина уже совсем перепугана и не знает, как ей быть. Наконец, Пташка говорит: «Я доверил вашему сыну тридцать долларов. Мы здесь находимся по делам и пробудем здесь еще некоторое время. И я, мадам, делаю вам следующее предупреждение: если ваш сын не возвратит деньги, я не поручусь за его судьбу. Полагаю, как всякой матери, вам небезразлично благополучие вашего сына». К этому моменту женщина уже полностью сражена. «Ладно, — говорит она, — приходите завтра в это же время, и, если «Бон» будет дома, вы сможете с ним поговорить». Они звали его «Боном», потому что он играл на тромбоне. Что ж, на другой день мы опять приходим. Парня нет, но мамаша просит зайти еще раз — она вернет нам деньги, сняв их со счета своего зятя. «Вас это устраивает, мистер Бишоп?» — спрашивает меня Пташка. «Да, мистер Паркер, вполне,» — отвечаю я. Парня мы так и не увидели, но деньги получили. Потом нам говорили, что его тогда кто-то подследил и ограбил, — и я склонен этому верить. Ведь для музыкантов Чарли Паркер был таким идолом, что маловероятно,чтобы мальчишка мог украсть у него эти тридцать долларов. Для него не было бы дорого заплатить и пятидесяти за честь «поторчать» в обществе Пташки и его друзей. Я высказал мнение, что Чарли в этом случае поступил несколько жестоко, но мне было сказано, что за последние дни это уже третий или четвертый случай, когда он дает деньги людям, которые потом исчезают, и что он не намерен больше этого допускать. В том же самом Сент-Луисе, в тот же раз едем мы в такси и вдруг останавливает нас какой-то тип и говорит: «Пташка, твоего трубача хряснули по башке стальной трубой и грабанули. Говорят, его отвезли в больницу». Пташка и глазом не моргнул. «Биш, — спокойно говорит он мне, — заедем-ка ко мне». Мы приехали в наш отель, зашли в номер. Чарли открывает чемодан и достает пистолет. Трубача, с которым все это случилось, звали «Литтл» Бенни Харрис; мы не знали, кто его грохнул, но нам было известно, где он обретается. Когда мы туда приехали, все оказалось сильно преувеличенным. Харрис был ни в какой не в больнице, а болтался на углу с небольшой повязкой на голове и вполне мог отыграть с нами этот вечер. А произошло следующее: он тоже дал денег знакомому парню и ждал его возвращения, сидя у него дома. Тот немного задержался, и тогда Бенни, прихватив кой-какие его шмотки, двинулся к выходу. Тут-то он и столкнулся с возвратившимся хозяином — ну и началась заваруха.