Арт Блэйки

                            Арт Блэйки

Родившийся в Питсбурге 11 октября 1919 года, Арт уже в 1936 году имел собственный бэнд, в котором играл на рояле. «Я работал на гангстеров, державших заведение под названием «Демокрэтик Клаб». Я играл там замечательно, пока не зашел Эррол Гарнер и не отобрал у меня работу. У меня был оркестр из восьми человек, но Гарнер в одиночку нравился гангстерам больше всех нас вместе взятых. Он действительно тогда всех переигрывал. Ну и эти парни, гангстеры, сказали мне: «Слушай, мальчик, на рояле теперь будет играть он, а ты играй на барабанах. Так я стал барабанщиком». В 1938 году Арт вступил в оркестр Флетчера Хендерсона, а в 40-м он играл в первом комбо Мэри Лу Уильямс в «Келли ‘с Стэйблс». Потом у него был свой бэнд в клубе «Тик-Ток»в Бостоне, а с 44-го по 47-й он играл в оркестре Билли Экстайна. Когда Билли распустил свой биг-бэна, Арт отправился путешествовать. Он на два года уехал в Африку. Там он побывал в Нигерии, на Золотом Берегу, а потом даже в Индии, куда ездил изучать ислам. Из своих странствий он привез массу идей, касавшихся игры на барабанах. Его мусульманское имя — Абдулла ибн Бухейна. С 1953 года он возглавляет собственное комбо «Посланцы Джаза».

В оркестре Ф.Хендерсона был один парень, который как-то сказал мне: «Старик, тебе надо обязательно послушать этого Чарли Паркера». «Ты хочешь сказать, что он может переиграть Вилли Смита?». «Может». Ну я взглядом просто испепелил его. Некоторое время спустя мы повстречали Паркера. Я обернулся к своему приятелю и говорю: «Это ты об этом мудаке говорил?». Чарли не был щегольски одет, как это было принято тогда среди джазменов. В простых брюках, свитере и берете он выглядел слишком несобранным, расхлябанным. После этого мы встречались на вокзалах, но всегда ехали в разные стороны. Он уже стал такой величиной, что встретить его было очень легко. В Бостоне я ушел от Ф.Хендерсона и, собрав группу, «сел» в Тик-Ток». В это время Билли Экстайн собирал оркестр, и Диззи сказал ему. «Есть один тип в Бостоне, который умеет играть». Билли ответил, что он меня знает, так как мы из одного города, но никогда не слышал моей игры. Все же он вызвал меня в Сент-Луис, и здесь я встретил Пташку, Билли, Сару, Диззи и всех остальных. Мы играли в клубе для белых — Билли Холидей, Билли Экстайн, Пташка, Диззи и я. Хозяин сказал, чтобы мы входили в клуб через заднюю дверь, и вот вечером это чертово дурачье, все вместе, вваливаются через парадную дверь и при этом очень веселятся. Босс просто обалдевает, шипит: «Я запрещаю вам общаться с посетителями!» Но вот наступает антракт, и вся банда опять в зале, рассаживается за столики, а бедняга чуть не падает в обморок. Наконец, он кричит кому-то: «Убрать сейчас же этот чертов оркестр!». А ребята продолжают чудить изо всех сил, хотя по всему залу болтаются гангстеры с огромными пушками в задних карманах. Пташка и остальные в ус не дуют. Тэд Дамерон пьет воду из шикарного фирменного стакана. Пташка подходит и спрашивает: «Ты что, пил из этого стакана, Тэд?». «Да». «Ты его осквернил». И — хрясь! — Пташка вдребезги разбивает его об пол. «А из этого ты тоже пил?». «Да». «И этот ты осквернил». Хрясь! Он разбил штук двадцать. На него злобно уставился какой-то тип; Пташка хладнокровно отвечает на взгляд и вежливо спрашивает: «Чем вы недовольны? Я вам не мешаю?». «Вы что, с ума сошли?». «Это как вам угодно». И повернувшись к Тэду, Пташка продолжает: «А из этого стакана ты пил?». Хрясь! «Он осквернен тобой». Нас уволили. Вместо нас пригласили Джиттер-Пиллоуз, а мы были отправлены в «Ривьеру», которая была клубом для цветных. Именно там и начался по-настоящему наш бэнд; отсюда мы поехали в Чикаго, а там я, наконец, понял, кто такой Чарли Паркер. Он просто затмил всех в Чикаго. Это было в субботний вечер в 1944 году. Сара пела You’re My first Love, и вот встает этот тип, играет свои 16 тактов — и все! Слушатели — а зал был переполнен — ревут так, что мы вынуждены остановиться и повторить все снова. Он был первым заводилой во всех проделках. Парни всегда были готовы откалывать номера — скажем, ездить верхом на швабрах в холле отеля, сражаться ими, как шпагами, — они с Диззи обожали все такое. Бывает, знаете ли, как-то тоскливо в некоторых городах, особенно в южных штатах. Никто там вас не понимает. Ну, и мы собирались вместе, дурачились: поливали друг друга водой, как делают дети (а мы тогда, собственно, и были еще детьми), чтобы было не скучно. Он был хорошим парнем. Много раздавал денег. В 1950-51 годах я жил на пособие. В 1951 году после того как умерла моя жена, Пташка, только что вернувшийся с Западного побережья, дал мне взаймы 2000 долларов. Всю жизнь ему досаждали идиоты из музыкального бизнеса. Всю жизнь стараешься что-то создать, а потом видишь, как твои находки уродуются и подделываются. Символ для негритянского народа? Нет. Они его даже не знают. Никогда не слышали о нем и вряд ли хотели бы слушать. Символ для музыкантов? Да. Никакого соперничества между Баронессой, Пташкой и мной никогда не было. Ника просто замечательная женщина. Сначала женщина, а уж потом баронесса. Она хочет быть остроумной, бедняжка, но это ей не совсем удается. Мы с ней хорошие друзья, но я перестал с ней видеться с тех пор, как до моих дочерей стали доходить всякие истории, и они начали меня допрашивать. Пташка умер, пытаясь отделаться от гнета «наркоты». Но он стал отвыкать от нее не тем путем — с помощью виски. Именно виски его угробило. Героин Пташку поддерживал — его убил не героин. Он постарался сделать то, что ему советовали все вокруг. Вот поэтому его сейчас и нет среди нас. Когда человек «сидит на игле» с 14 лет, как можно его отучить? Весь его организм просто молит о наркотике. Если он регулярно его получает, он его поддерживает, а не убивает. Я уверен, он умер потому, что попытался сделать то, чего от него требовало общество. А это невозможно. Нашему обществу еще предстоит осознать, что люди, привыкшие к наркотику, — больные, а не преступники или сумасшедшие. В данном случае человек был болен с 14 лет, и никто ему не помог, потому что никто этого не понимал. Никто не понимал, что он болен. Кто понимает, что такое героин? Вообще, под героином играешь не лучше, но слышишь действительно лучше. Пташка говаривал, что он хочет послать в задницу свою страсть к «наркоте», чтобы быть в состоянии рассказать людям то, что он слышит. Это как у невротиков: страдая, они не могут создавать, но потом, вспоминая свои страдания, они творят. Музыканты, бывшие наркоманами, но сумевшие отвыкнуть, иногда действительно становятся по-настоящему самобытными в музыке.