Джордж Гершвин – наш человек (к 110-летию со дня рождения)


Существует мнение, что ХХ век – век самоучек, что наиболее значимые открытия были сделаны дилетантами в своей области. И как наиболее яркий примеров обычно приводят Альберта Эйнштейна. Я хочу вспомнить еще одного дилетанта, композитора-самоучку Джорджа Гершвина, 110 лет со дня рождения которого отметили 26-го сентября 2008 года. Для моего поколения его имя имеет смысл, выходящий за рамки ценностей музыкальной культуры – Гершвин был еще и символом мира, недоступного нам в тогдашние послевоенные годы. Даже в период наибольшей изолированности СССР от внешнего мира, в годы с 1947-го по 1957-й, советские люди знали имена крупнейших представителей “чуждой нам музыки”: Дюка Эллингтона, Луиса Армстронга, Бэнни Гудмана и Джорджа Гершвина. Поразительно, но широкая масса, ничего не зная об их творчестве, чаще всего идентифицировала эти имена именно с американским джазом. А для тех, кто, несмотря на строжайший запрет, оставался фанатиком джаза, эти фигуры были овеяны легендами, если не мифами. Прекрасно помню, что в 1948-м году, в пионерлагере, чтобы обратить на себя внимание девочек, было модно выкрикнуть фразу: «Вау-вау! Беня Гудман – Король джаза!».  Это при том, что никто из пионеров понятия не имел о его музыке (я, например, долгое время почему-то считал, что он играет на саксе, а Луи Армстронг – белый) – просто для нас Гудмен был символом  американского, загадочного, запретного.

Что касается Гершвина, то впервые я услышал его имя по радио. В 1951 году, когда я учился в девятом классе, отец купил мне радиоприемник “Минск” с коротковолновыми диапазонами 13, 16 и 19 метров, на которых не так сильно глушились “вражеские голоса” на русском языке. А музыкальные программы из Англии, Финляндии или Швейцарии не глушились вовсе. Постоянно слушая, а позднее и записывая джазовые передачи из эфира, я  запомнил целый ряд имен, часто звучавших в текстах комментаторов – в том числе «Джордж Гершвин». Так в моем сознании (как и у многих людей моего поколения) Гершвин стал неразрывно связан с джазом.

Джордж Гершвин

В 1945 году знаменитый еще с довоенных лет советский пианист, композитор и руководитель собственного оркестра Александр Цфасман с большим успехом исполнил в Колонном зале Дома Союзов “Рапсодию в блюзовых тонах” Джорджа Гершвина.

Александр Цфасман

(с-17) Симфоническим оркестром дирижировал Николай Голованов. (Кстати, у названия «Rhapsody in Blue» есть другие переводы на русский: «Голубая рапсодия» или «Рапсодия в стиле блюз»). Это было время короткой дружбы СССР и США – после 1946 года все американское вновь предали анафеме. Впрочем, когда после смерти Сталина Хрущев разоблачил культ личности, и появились признаки политической и культурной “оттепели” – одним из них стало признание в нашей стране музыки Джорджа Гершвина. Именно в виде его академических, “серьезных” сочинений впервые в эти годы к нам официально проникла американская культура. Сразу два заметных события произошли в Москве в 1956 году: гастроли американского театра “Эвримэн опера” с оперой Гершвина “Порги и Бэсс”, а также исполение в Колонном зале Дома Союзов его «Rhapsody in Blue» — на фортепиано вновь играл Александр Цфасман. Мне удалось попасть на тот концерт, который укрепил меня в убеждении, что джаз сопоставим с серьезной академической музыкой. Гораздо позднее, изучая историю джаза, я узнал, какую роль сыграло первое исполнение «Рапсодии…», состоявшееся в 1924 году в нью-йоркском «Aeolian Hall». На сцене этого престижного зала был популярный оркестр Пола Уайтмена, партию фортепиано исполнял сам автор –  пока еще малоизвестный Джордж Гершвин. На концерте присутствовали маститые деятели культуры, известные композиторы, писатели, публицисты. А ведь это было время активной борьбы с джазом самой влиятельной части американского общества – «WASP» (White Anglo-Saxon Protestant –  белые англосаксонские протестанты, ярые сторонники сегрегации, ревнители христианской нравственности). Согласно их убеждениям, джаз мог привести американскую нацию к полному вырождению. Но музыка Гершвина показала, что белые люди могут с успехом применять джазовые идеи – блюзовость и синкопы – в новой американской музыке. И не прошло пятнадцати лет, как свинг был признан бесценным вкладом США в мировую культуру.

1956 год ознаменовал начало проникновения к нам зарубежных джазовых звезд. Спервав это были немцы, поляки и чехи, позже, в 1961-ом, в СССР приехал оркестр Бэнни Гудмена, а в 1971-ом – сам Дюк Эллингтон со своим биг-бэндом. Постепенно легенды жанра становились для нас явью. Но «первой ласточкой джазовой весны» была все-таки музыка Гершвина.

Это объясняется не только величием его таланта, но и тем, что он много работал в жанрах, официально одобряемых в СССР и даже противопоставлявшихся джазу. Я имею в виду симфоническую и оперную музыку. Джордж Гершвин, вошедший в наше сознание как джазовый композитор, на самом деле, к джазу прямого отношения не имел. Его главной профессией было сочинение мюзиклов, другими словами – оперетток на американский манер. Говоря современным слэнгом, он был “попсовым” композитором. Арии из его мюзиклов были настолько мелодичными, что становились “хитами”, причем на десятилетия. А в послевоенные годы, когда Гершвина уже не было в живых, многие американские джазмены нередко вставляли в свой репертуар его всенародно любимые мелодии – и они  прекрасно звучали безо всякого вокала, в чисто инструментальном исполнении, да еще и с видоизмененными гармониями. Таким образом многие из поп-песен Гершвина превратились в джазовые стандарты, «эвергрины», неувядающие образцы, вошедшие в сборники и издания типа «Real Book». Некоторые из его мюзиклов постепенно сошли – зато их элементы живут своей жизнью в мире джаза. И все это естественным путем, само собой, без усилий со стороны человека, их сочинившего.

Одним из главных качеств гения Гершвина является, конечно, его мелодизм – способность из нескольких нот и двух-трех аккордов создать то, что запоминается сразу и нравится долго: простую красивую тему. Пример: сейчас, когда в Москве работает масса всяческих клубов, казино, пиано-баров, где играют джазмены, к ним нередко подходят “новые русские” и просят сыграть “Summer Time” – так «в народе» называют «Колыбельную Клары» из “Порги и Бэсс”.  Это единственное, что они знают из джаза.

Если бы Гершвин был только прекрасным мелодистом, он не поднялся бы выше других популярных американских композиторов его эпохи —  таких, как Джером Керн, Ирвинг Берлин или Коул Портер. Но его известнось более масштабна – прежде всего из-за ряда произведений для симфонического оркестра, создавших Гершвину авторитет в консервативной академической среде. С другой стороны, он широко использовал элементы различного фольклора, чаще – негритянского, что в довоенной, вполне расистской Америке было шагом рискованным.

С моей же точки зрения, одна из величайших заслуг Гершвина – он привнес в американскую поп-музыку (а через нее в мировую) элементы русской классики конца XIX – начала XX веков. В частности, гармонические идеи Чайковского, Бородина, Рахманинова, Глазунова. Яркий пример – 2-й фортепианный концерт Сергея Рахманинова, сочиненный в 1904 году: в 20-е годы многое из него перекочевало в гармонии американских композиторов-песенников, в первую очередь – Гершвина., Пожалуй, именно поэтому в самом начале знакомства с его музыкой, не зная, что его предки – эмигранты из России, я почувствовал, что Гершвин – “наш” композитор.

На пресконференции по поводу 110-летия композитора.