Эпилог

Сейчас, в начале нового тысячелетия, сам собой напрашивается вопрос, чем же был джаз в жизни ХХ века. В жизнь людей прошлого столетия он привнес особое и новое – чувство драйва, свинга. Его синкопа – энергичное опережение темпа – стала знаком времени. Джаз породил импровизаторов – символов свободомыслия и независимости, причем, не только в музыке. По этой причине джазмены редко пользовались почетом в сферах власти, как тоталитарной, так и демократической: любому чиновнику ни к чему свободолюбие и непредсказуемость. Да и простая послушная масса тоже отнеслась к истинному джазу без понимания. Обыватель хотел видеть в нем развлечение, не более того, импровизация, как и драйв, ему чужды, ведь он живет, не рискуя, питаясь жмыхом масскульта, расфасованным и безкалорийным. У большинства же академических музыкантов сработал кастовый снобизм: мэтры классики и обслуживающие их музыковеды делали все, чтобы изобразить джаз явлением второго сорта. Правда, с появлением работ Гюнтера Шуллера, Гила Эванса с Майлзом Дэйвисом, не говоря о «Vienna Art Orchestra», пришлось перестроиться и признать за джазом статус «серьезного искусства».

Все, что порождал джаз на пути своего развития – танцы, песни, ритмические структуры, способы оркестровки, приемы исполнения и многое другое, – растаскивалось в разные сферы поп-музыки и широко использовалось весь ХХ век. А в академической музыке под влияние джаза попали Клод Дебюсси, Игорь Стравинский, Дариус Мийо, Леонард Бернстайн, Андрей Эшпай, в их творчестве можно найти откровенные попытки внести элементы джаза в структуру симфонической музыки.

Работая над изданием энциклопедии джаза, выпущенной фирмой «ИДДК» на тридцати двух CD-ромах, я изучил историю всех его стилей, а заодно биографии великих джазменов. Мне стало ясно, что истинные джазмены, даже самые известные, редко достигали богатства и никогда не лезли в политику. Зато в узкой среде понимающих снискали глубокое уважение, причем, стабильное, что редко встретишь в поп-музыке, где кумиры гаснут со скоростью падающих звезд. Джазмен – не просто профессия, это судьба, это  образ жизни со всеми вытекающими последствиями.

Проработав большую часть жизни джазовым музыкантом, я в итоге понял простую вещь: джаз не надо навязывать массам, пропагандировать, пытаясь расширить аудиторию. Это бесполезно, поскольку джаз – это еще и особый тип психики. Круг его приверженцев ограничен; для каждого общества, страны, нации он предопределен по-своему. И расширять его бессмысленно, главное — донести эту музыку до тех, кому она подходит генетически. А для этого всего лишь нужна свобода слова и информации. Не зря интерес к запретным жанрам возникал там, где такой свободы не было – в фашистской Германии, в годы сталинизма в СССР или в исламистских странах. Да и в послевоенный советский период, в хрущевские и брежневские годы, думающую молодежь, жившую за «железным занавесом», тянуло к джазу, рок-музыке, к умной литературе, концептуальному кино, авангардной живописи. Но едва наступила полная свобода, выяснилось, что основная масса народа предпочитает что попроще: детективы, сериалы, дискотеки, порнуху, ужастики, триллеры, боевики, ток-шоу, телеигры, причем, в доморощенном варианте, так ближе и понятнее. А другая часть населения, которой ближе классика, джаз, прогрессив-рок, содержательная литература и вообще все настоящее –  «выпала в осадок» и живет по своим правилам. Поэтому все попытки заигрывания творческих людей с поп-культурой, а также с властями, мне кажутся бессмысленными и недостойными. Масса все равно не поймет элитарного искусства. А контакт с сильными мира сего, которых волнуют лишь власть и сверхприбыли, и вовсе бесполезен.

В советские времена, при однопартийной системе, где выбора никому не предоставлялось, культура навязывалась всем одинаково. Чаще всего она была невысокой, но случались и курьезы. До войны издавалась «Дешевая музыкальная библиотека» с адаптированными нотами классических пьес, которые мог исполнить дома на баяне как рабочий, так и, при желании, профессор. Помню, как мой папа пытался дома играть таким образом «Музыкальный момент» Шуберта. Многие простые люди с первых звуков узнавали «Танец маленьких лебедей» из балета «Лебединое озеро», Первый фотрепьянный концерт Чайковского, арию Риголетто из одноименной оперы Верди, не говоря о «К Элизе» Бетховена или «Полонезе» Огиньского. (В итоге эти произведения стали восприниматься как китч.) А если вспомнить о высоких профессиональных требованиях к дикторам и ведущим на советском радио и ТВ, наступает ностальгия по тем временам. Стоит послушать, что и как говорят новоиспеченные телеведущие, не подотчетные никому, кроме «своих», сразу хочется обратно – в развитой социализм, где хотя бы грамотная речь была в почете.

В мае 2008 года я был с концертами на Украине и с горечью отметил, что на их ТВ почти не осталось русского языка, все украинское телевидение перешло на родной язык. При этом жители больших городов, где мне приходилось выступать – Киев, Одесса, Донецк, Днепропетровск, Запорожье или Харьков – в быту общаются исключительно на русском. Но больше поразило то, что Украинская Рада приняла закон, придавший русскому языку статус необязательного при обучении в средней школе. Мне стало обидно, что братья-славяне уже через несколько поколений не смогут прочесть на русском языке Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Достоевского, Толстого и Булгакова, Бунина и Набокова, Ахматову и Цветаеву, Мандельштама и Пастернака, Аксенова и Шаламова, а также многих других, кем гордится Россия. Мне нет дела до прибалтов, искоренивших русский язык в своем быту и тем самым урезавших культурный уровень своих граждан до среднеевропейского. Но кажется абсурдом, что украинский народ, европейский по своей культурной принадлежности, вдобавок владеющий русским, насильно лишают этой ценнейшей «добавки». Кто они, эти люди, решающие судьбы народов? Стоит посмотреть на лица, прически и фигуры многих депутатов Рады, да и нашей Думы, и многое становится понятным. Мне они напоминают Егора Лигачева, одного из последних идеологов КПСС: тот же «политзачес», та же тучность, та же самоуверенность хозяина жизни, то же выражение глаз, ясно говорящее о культурном уровне данной личности. В шутку (или не в шутку?) можно предположить, что упомянутые законы приняли люди, никогда не читавшие русских классиков – времени не хватало.

Мысль о начитанности некоторых профессиональных политиков пришла не случайно. «Арсенал» в конце своей филармонической карьеры, приносил государству большие доходы, и я, зная об этом, требовал для себя и коллектива лучших по советским меркам гастрольных условий и получал их. Поэтому чаще всего я селился в гостиничные номера типа «люкс», куда простых людей не пускали. (Если «непростых» не было, номера пустовали – при том, что в СССР был дефицит гостиничных мест. То же самое относилось и к железным дорогам: достать билет на поезд было непросто, но вагоны СВ ходили полупустыми – партаппаратчики не желали смешиваться с народом.) Так вот, в тех самых номерах «люкс» у кроватей чаще всего не было ни лампы на тумбочке, ни бра над изголовьем. Была люстра под потолком – и все, так что читать перед сном было невозможно. (В таких случаях я обращался к дежурной по этажу, и горничная приносила мне из кладовки настольную лампу, которую я включал в ближайшую розетку.) Из этого я сделал вывод, что типичному клиенту таких номеров лампы у кроватей были не нужны. И представил картину, как он отходил ко сну. Скорее всего, это был большой начальник из Центра, по экономической или партийной линии, прибывший проверить местное предприятие. Принимающая сторона старалась ублажить высокого гостя. В советские времена в этом деле сложился стандарт: банкет, охота или рыбалка, шашлыки на природе, ценные подарки с местным колоритом – невинная форма взятки. Для гостей ранга ЦК или политбюро были особые формы обслуживания: молодые женщины (в чине офицеров КГБ), изображавшие, чаще всего, официанток и готовые при случае оказать интим-услуги. Но это только для гостей очень высокого уровня, а тех, кто был рангом пониже, старались лишь напоить и задарить. После чего хозяева доставляли дорогого гостя в гостиницу, помогали раздеться и уходили, гася в номере люстры – какое уж тут чтение!..

Мне кажется, что эта картина, опирающаяся на известные мне реальные факты, позволяет сделать вывод о степени начитанности тогдашних «высоких» гостей, и нынешних, пробившихся к власти в статусе депутатов, аппаратчиков разного уровня и много кого еще. (Не подумайте, что такими я считаю всех поголовно – есть исключения, дающие надежду на какое-то светлое будущее России. Что до Украины, там борьба за власть еще не окончена, а народ, понимая это, терпит, становясь все пассивней. Тем не менее, факт насильственной дерусификации Украины уже налицо. И это не радует.)

 

*  *  *

 

Но вернемся к главному для меня – к джазу. Несмотря на свою особую специфику, этот вид музыки не избежал печальной судьбы других культурных течений. Раскол, взаимные упреки новаторов и ревнителей традиций, теоретические и идеологические расхождения были всюду – от раннего христианства до социализма, от церковной музыки до джаза и блюза. История джазовой критики и отношений между джазменами не исключение. Если новичок решит постичь историю джаза за последние 70 лет, он может запутаться. Например, французский критик Панасье не считал джазом все, что происходило после диксиленда и мэйнстрима, в частности, боп. А приверженцы бопа отказались считать джазом музыку авангардистов, начиная с Орнета Коулмена. И те, и те дружно не признали джаз-рок. Новаторские оркестровки Стэна Кентона 40-х годов были холодно встречены именно в профессиональной джазовой среде. А в 50-е годы эксперименты Дэйва Брубека с переменными размерами, пьесы «Take Five» или «Blue Rondo a la Turk» были восприняты, как отход от джаза – многие сочли, что на пять четвертей свинговать невозможно. Когда же в 1959 году гениальный Майлз Дэйвис выдвинул концепцию модального (интеллектуального) джаза, широкие массы слушателей его просто не поняли. И хотя сегодня среди знатоков джаза его альбом «Kind of Blue» считается непревзойденным по эстетическим качествам, сама идея Дейвиса так и не получила развития и поддержки. Его образ вообще стоит особняком среди джазовых гениев. За свою жизнь он несколько раз полностью менял свою музыку, создавая новые стили, его эксперименты заметно повлияли на развитие джаза. Он подвергался нападкам узколобых традиционалистов (и все понимающих завистников), но продолжал создавать новое. А создав, шел дальше, не оглядываясь.

Мне очень близок и понятен Дэйвис, поскольку я испытал нечто подобное на своей шкуре. В разные времена я пытался играть самую разную музыку и каждый раз слышал, что это не джаз. Сначала я отвечал с негодованием, затем успокоился, поняв что оно только притормаживает меня. Желание постоянно меняться, очевидно, моя врожденная сущность. Хотя в принципе, это не подарок: быть всю жизнь одним и тем же – куда спокойнее. Такая позиция вызывает уважение в обществе, не доставляет хлопот. Все время что-то менять в своей музыке – это, как постоянно переезжать на новую квартиру. Причем, каждый раз обновлять и обстановку, и семью, оставляя все прежнее там, откуда съехал.

Понимая все это, я ничего не мог с собой поделать, менял стиль своей музыки, стиль жизни и даже внешность. А сейчас, когда в мире наметился определенный застой, меня вдруг потянуло к неброской красоте и непоказному благородству. Подумал, старею. А затем нашел более логичное для меня объяснение – это протест против агрессивного примитива попсы, беспредела свободы, понятой как вседозволенность воровства, убийства, вранья с экрана и газетных страниц, навязывания убогой рекламы, убогой речи, убогой масскультуры. Я с гордостью осознал: круг замкнулся, я вновь в глухом подполье! И вправду, красивое и благородное в наши дни стало контркультурой, точнее – контрмасскультурой. А то, что было мне дорого в 60-е годы, – свинг и боп, атональная музыка, поэзия обэриутов, Secession или черный юмор, – я полюбил уже, как классику, как добрую традицию.

Отмечу, что с недавних времен возникли принципиально новые сферы реализации этой самой контрмасскультуры. Если раньше андеграунд был в виде подпольных концертов, самиздата и магиздата, то теперь развивается индустрия независимых лейблов, продюсерских организаций и много чего еще. Но главным местом, где свобода пока ничем не ограничена, является Интернет с Youtube’ом, сайтами для скачивания Мр3, видео и т.п. Дискомафия еще не добралась до этих прибежищ андеграунда.

Джаз, как и настоящая рок-музыка, оказались по положению в обществе близкими к эзотерическим знаниям. Как я уже упоминал в этой книге, тайные знания, связанные с тонкими энергиями, с иной реальностью, противопоказаны людям, не готовым их принять. Поэтому духовные учителя во все времена предостерегали учеников от разговоров на тему скрытых знаний, а, тем более, широкой их популяризации. Как говорил Иисус: «Не мечите бисер перед свиньями». Похожая ситуация складывается сейчас в искусстве. Масскультура (в нашем случае, попса) настолько задавила все содержательное, что настоящее искусство превращается в «бисер», а урлово-гламурная толпа – в «свиней». Метать перед нею свое искусство бессмысленно: все равно не примет, да еще и поглумится, совершая грех, к которому ты будешь косвенно причастен. Лучше терпеть и формировать свою аудиторию.

Есть мнение, что восприимчивость к культуре прямо пропорциональна образованности и интеллигентности человека. Не знаю, как в других сферах, но в джазе и рок-музыке, как показал весь мой опыт, эта формула не работает. Здесь все зависит от врожденных качеств души…

В 1997 году меня пригласили в жюри премии «Триумф», которую основал Борис Абрамович Березовский, занимавший при Ельцине высокие посты. Тогда в жюри премии входило двадцать человек, известных деятелей культуры. Ежегодно каждый из нас выдвигал одного кандидата, втайне от него и других членов жюри. Двадцатка кандидатов обсуждалась, после чего тайным голосованием выбирались пять лауреатов, получавших по 50 тысяч долларов. (При этом 15 отвергнутых даже не знали, что были в списке кандидатов – это делалось из соображений этики, чтобы не расстраивать уважаемых людей.) После того, как им вручались награды, можно было раскрыть карты и сказать своему «триумфатору», что его выдвинул именно ты. Лично я горжусь, что в 2004 году выдвинул Олега Леонидовича Лундстрема и на обсуждении убедил членов жюри голосовать за него. Эту премию он получил незадолго до смерти как знак признания и как материальную поддержку, в которых нуждался еще с советских лет. Он был истинным рыцарем джаза, прошел через то, чего не довелось никому из джазменов. В 1934 году, живя в Шанхае, молодой Лундстрем организовал биг-бэнд из детей строителей и сотрудников КВЖД (Китайско-Восточной железной дороги). В 1929 году, после конфликта с Китаем, оркестранты оказались отрезанными от Родины, попав в положение эмигрантов, которыми они себя не считали да и юридически не являлись. В начале войны с Германией весь оркестр подал прошение советским властям принять их в ряды Красной армии, но получил отказ. После войны они вновь пожелали вернуться на Родину. Сталин разрешил, и в 1947 году оркестр разместили в Казани (к слову, там их услышал молодой Вася Аксенов и на всю жизнь полюбил джаз). При Хрущеве оркестр Лундстрема перебрался в Москву, работал в системе Росконцерта, а через годы был занесен в российскую Книгу рекордов Гиннеса, как «самый “долгоиграющий” биг-бэнд в мире».

2004 год. Триумф Олега Лундстрема

Что же касается «Триумфа», после того, как Березовский официально стал врагом Москвы и скрылся в Англии, фонд потерял к нему юридическое отношение и продолжил работу по ежегодному распределению премий. Откуда идут средства на его содержание, не оглашается, а журналистам, приглашаемым на пресс-конференции по присуждению премии, объяснили, что Березовский уже не при чем, и вопросы о нем прекратились.

*  *  *

 

В 2005 году я вынужден был отметить свой 70-летний юбилей. Я, конечно, мог избежать этого испытания, уехав на месяц за границу, а в Москву вернуться, уже когда друзья и общественность подзабудут о торжественной дате. Некоторые известные люди так и поступали, но мне такое было недоступно: я всегда был привязан к коллективу и не имел права бросить его в октябре месяце, в разгар концертного сезона. Поэтому пришлось пойти на пытку, знакомую мне по 50-летнему и 60-летнему юбилеям. Местом проведения выбрали недавно открывшийся ММДМ (Московский международный дом музыки) – комплекс в современном стиле, неподалеку от Павелецкого вокзала. Без спонсоров такое мероприятие провести было невозможно (вкладывать свои деньги я посчитал недостойным, да и просто было жаль тратить на этот пафос скудные сбережения). Один спонсор – «Юниаструм Банк» – нашелся сразу. Массу других клятвенно пообещал найти мой старый приятель «балерун»-бизнесмен Юрий Шерлинг. Я понадеялся на него и прекратил поиск спонсоров. Но когда подошел срок выплат за аренду зала и аппаратуры, а еще за рекламные щиты, Шерлинг испарился. Причем, насовсем, я его больше не видел. Зато, как в сказке, в клубе «Форте» объявился мой давнишний друг Леня Лещинер, которого я не видел более 30 лет (в 60-е годы он был в Совете кафе «Молодежное», где я играл). Я едва узнал его: из худенького юноши он превратился в импозантного, полноватого бизнесмена. Когда Леня узнал о юбилее, он сам предложил стать моим спонсором. Таким образом, набралась сумма, достаточная для оплаты рекламы и аренды зала с аппаратурой.

Концерт состоялся в Светлановском зале ММДМ. По сути, это была программа «Арсенала», прерываемая краткими выступлениями гостей, моих старых друзей, известных деятелей культуры. Я построил программу по хронологическому принципу, начав с хитов, любимых мною в детстве, и переходя к все более сложной и современной музыке собственного сочинения. Между пьесами на сцену выходили те, с кем меня многое в жизни связывало. Джазовый критик Алексей Баташев сказал очень теплые слова. Писатель Александр Кабаков зачитал посвященный мне текст. Актер Александр Филиппенко, мечтавший при мне произнести фразу «…и тут Козел на саксе!», после чего я бы издал звук на саксофоне, получил жалаемое, после чего мы с ним станцевали «стилем» под любимую музыку сталинских «стиляг» – песню Дорис Дэй «Sentimental Jorney» (тогда ее называли «Сентиментал Джонни»). Еще один дорогой подарок сделал Василий Аксенов – прочитал посвященное мне стихотворение, позднее включенное им в сборник своих произведений.

Алексей Баташев

Алексей Баташев

Александр Филиппенко

Василий Аксенов

Перед концом программы мне удалось осуществить нечто придавшее мероприятию сюрреалистический оттенок. По моей просьбе, один из друзей разыскал девочку лет семи – в середине последней композиции она должна была выехать на детском велосипеде из правой кулисы, проехать вдоль рампы перед музыкантами и уехать в левую кулису. Когда мне за сценой представили эту пришедшую с мамой девочку, я спросил, не испугается ли она выехать на сцену – зал-то огромный. Девочка ответила, что занимается художественной гимнастикой и публики не боится, а мама кивала, подтверждая эти слова. Я решил проинструктировать смелое дитя, попросив ехать так, будто зала нет, а все это происходит летом на аллее парка. Инструктаж помог: под заключительную композицию девочка как ни в чем не бывало проехала мимо музыкантов и скрылась в кулисе. Это был «сюр» в лучших обэриутских традициях. Увы, большая часть публики восприняла его как должное, и лишь немногие оценили «прикол» по достоиству.

Свой 70-й день рождения я отметил еще и в клубе «Форте», который за семь лет стал чем-то вроде родного дома. Я разыскал нескольких друзей школьного детства, студенческих лет, соратников по джазовым перипетиям… Набралось около ста человек. Из Казани приехали родственники моей жены Ляли – Света, вдова умершего Лялиного брата Булата Абсалямова, и ее дети, наши с Лялей племянники – Альбина и Тимурчик. Альберт Сергин, хозяин клуба, категорически отказался брать с меня деньги, сказав, что это его подарок. Вечер прошел замечательно, без лишнего пафоса и представителей прессы, все было естественно, не оставило никакого неприятного осадка.

К слову, утром того дня у нас в квартире раздался звонок в дверь. Я открыл и увидел почтальоншу. Она сказала, что мне телеграмма, протянула бланк и попросила расписаться в получении. Я заметил, что взгляд у нее какой-то странный и руки слегка трясутся. Не придав этому значения, я расписался, закрыл дверь, начал читать… и понял, что телеграмма не простая, а правительственная – это было написано крупным красным шрифтом в верхней части бланка. Далее шло поздравление Президента Путина с подробным описанием моих заслуг и не менее подробными пожеланиями, отнюдь не формальными. Не думаю, что Путин слышал мою музыку и вообще знал что-либо обо мне, а текст, полагаю, писал референт, изучивший мою творческую биографию. Тем не менее, было приятно. Особенно загордилась моя мама, для нее (как и для папы, доживи он до того дня) – это означало верх признания.

Телеграмма с поздравлением В. Путина.

В начале 2007 года мне вновь захотелось сделать программу памяти обэриутов. Раньше я уже пробовал осуществить эту идею с «арсенальцами», но ничего не получилось: коллеги по «Арсеналу», при всем их таланте, сделаны из другого теста. В юности они не читали ничего подобного, а когда я начал приобщать их к эстетике псевдоабсурда, стало ясно, это не их. Впрочем, мы сделали программу в одно отделение, где я читал стихи обэриутов, а «арсенальцы» мне аккомпанировали (ее заснял Роман Виктюк, и однажды она была показана на канале «Культура» в передаче цикла «Театр и ТВ»). Но на этом все кончилось, мне не хватило энтузиазма коллег по «Арсеналу»: мои замыслы они выполняли старательно, но без блеска в глазах, без понимания самой сути поэзии обэриутов.

Но в 2007-м я попал на концерт трио Андрея Разина «Второе приближение» (с Разиным играли Татьяна Комова и Игорь Иванушкин). И ощутил подобное тому, что испытал в конце 60-х, когда будучи фанатиком атонального джаза услышал в ДК «Москворечье» трио «ГТЧ» (Ганелин–Тарасов–Чекасин). Тогда я сразу подружился со Славой Ганелиным и Володей Тарасовым, почувствовав, насколько они независимы от общественного мнения. Позже, когда, создав «Арсенал», я также подвергся опале за «уход в рок-музыку», мы сблизились еще больше… Так вот, услышав «Второе приближение», его музыку, поражающую мелодичностью, а с другой стороны – политональностью, я вернулся к идее, не оставлявшей меня многие годы, создать музыкально-литературный спектакль на основе поэзии обэриутов.

То, что со «Вторым приближением» будет иначе, чем с «Арсеналом», я понял сразу. Я предложил им совместный проект «Два обэриута» (позже переименованный в «Юмор абсурда»), они с радостью согласились. Так началась творческая жизнь, параллельная «Арсеналу». В ней я читал стихи, играл акустически с контрабасом и фортепиано, пел дурацким скэтом с Таней Комовой, дурачился и «прикалывался» сколь душе угодно. Но программа получилась «вещью в себе», не по зубам новой московской публике, в большинстве не знающей, кто такие обэриуты. Поэтому перед каждым концертом мне приходилось втолковывать зрителям в чем смысл нашей затеи, рассказывать об ужасах сталинских застенков, о загубленных судьбах поэтов. Все это утяжеляло концерт, но без комментариев его мало кто бы понял.

Мы даже задумали сделать на основе концерта коммерческий театральный спектакль: с артистами пантомимы, декорациями, световыми эффектами, но дальше репетиций в театре Васильева на Сретенке дело не пошло. Уж очень сложным было совместить три разных графика — занятий в театре, концертов «Арсенала» и «Второго приближения». Единственный случаем, где реакция зала была адекватной, стал концерт в Киеве, куда нас пригласили выступить в дни Булгаковских чтений. На концерт пришла публика, хорошо знакомая с историей и спецификой литературы сталинского периода…Читая во время этого спектакля стихи Николая Олейникова, я каждый раз поражаюсь, как этот молодой, полный сил, красивый человек, любимец женщин, смог написать в конце 20-х годов строки, более понятные и близкие человеку пожилому:

…Я перестал безумствовать и пламенеть,

И прежняя в меня не лезет снедь.

…И мне не дороги теперь любовные страданья –

Меня влекут к себе основы мирозданья.

…Любовь пройдет. Обманет страсть. Но лишена обмана

Волшебная структура таракана!..

…А где же дамочки, вы спросите, где милые подружки,

Делившие со мною мой ночной досуг,

Телосложением напоминавшие графинчики, кадушки, –

Куда они девались вдруг?

Иных уж нет. А те далече.

Сгорели все они, как свечи.

А я горю иным огнем, другим желаньем –

Я вырабатываю миросозерцанье!..

Николай Олейников — «Муха»  Муха

Кстати, о миросозерцаньи. Я, кажется, все-таки избавился от амбициозности, вечно мешавшей мне жить. Стало безразличным, как ко мне относятся завистники и власть. Я полностью переключил внимание на «себя любимого», занялся, выражаясь советским языком, самокритикой, предъявляя к себе требования, которые раньше распространял на окружающих. Это оказалось непростым, но когда в 2003-м мне присвоили звание «Народного артиста России», я отнесся к такому факту совершенно спокойно. Должен заметить, в советские времена звание «Народный артист СССР» имело громадный вес. Человек, получивший его, считался добившимся высшего успеха, попадал в официальную элиту, становился неприкосновенным для критики снизу, получал льготы, повышавшие и гонорары, и размер пенсии. Как правило, это звание присуждалось тем, кто приносил пользу идеологии. Помню, как в середине 80-х Калининградский обком КПСС по своей инициативе представил меня к званию «Заслуженный артист РСФСР» – к титулу поскромнее, но также весомому, хоть его я не получил. И когда в 2003-м мне это звание присудили (я для этого палец о палец не ударил), я понял – произошло чудо.

Середина 80-х. Заслуженный артист РСФСР

Меня, недавнего полудиссидента, наградили высоким официальным титулом!.. Думаю, это знак признания популярности «Арсенала», а главное, доходов государства от его аншлаговых гастролей в СССР и за рубежом. Само же звание «Народный артист России» в наши дни дает лишь сознание, что тебя заметили наверху. Ведь раздают его легко, даже представителям попсы.

2004 год. Народный артист России

Что касается наградных знаков, у меня есть два: украинский орден «Живая легенда», врученный мне в Киеве в 2003 году,

2003 год. Орден "Живая легенда", врученный мне на Украине.

и значок «Победитель соцсоревнования» за 1988 год от Калининградского облисполкома, о котором скажу особо. (За советский период у меня накопилось множество Почетных грамот, выданных мне или «Арсеналу» ведомствами разного калибра, начиная с Министерства культуры, кончая родной Калининградской филармонией. Эти грамоты ровным счетом ничего не давали в повседневной жизни.

Победитель соцсоревнования

Другое дело – Ленинские, Сталинские или Государственные премии: немалые суммы денег плюс различные льготы лаураетам до конца их дней. Но стать им могли лишь граждане, чьи кандидатуры утверждались на самом верху властных структур.) Так вот, этот самый, ничего не значащий значок мне вручили перед самым концом моей службы в Калининградской филармонии. Оказалось, я там с кем-то и в чем-то соревновался. И ничего, кроме чувства нелепости при вручении значка, я не испытал.

*  *  *

 

Подводя итоги, коснусь своей частной, семейной жизни. В постсоветские годы читатель уже привык, что журналисты всех видов СМИ беззастенчиво лезут в интимную жизнь «звезд», и с этим ничего не поделать. За что боролись, на то и напоролись: «Свобода, бля, свобода, бля, свобода!». Некоторые из знаменитостей сами публикуют книги о себе, где делятся такой информацией, что становится неловко. Мотив ясен – привлечь интерес к собственной персоне. Но зачем впутывать своих партнеров или партнерш, сообщая их настоящие имена? Я постараюсь описать свою семейную жизнь, никого не «подставляя».

Как заметил читатель, в первых главах этой книги, я подробно описал убеждения и настроения довольно узкого круга столичной молодежи, не желавшей ни внутренне, ни внешне быть похожей на обывателей. Я относился к той самой категории – к «отщепенцам», для кого выделяться из толпы было не самоцелью, а неизбежным следствием состояния души, убеждений и знаний. Как я мог быть похожим на своих товарищей, если они не знали, а главное, не хотели знать ничего за рамками дозволенного! Моя любознательность стала причиной того, что я был напичкан массой информации, подчас весьма опасной. Это придавало жизни определенную остроту и особую гордость, а также основание, позволявшее причислять себя и близких друзей к элитарной касте. В мои школьные годы такие люди звались «чуваками» и «чувихами», в студенческие – «фирменниками», «штатниками» или даже «айви лиг штатниками». Позже, влившись в узкий круг «культурных диссидентов», я стал «джазменом», а в глазах толпы – «джазистом». Еще позже примкнул к более массовому движению хиппи. В 50-е и 60-е годы я вошел в круг людей, увлеченых восточными духовными учениями А в 80-е, уже признанный властями, сделал новый шаг в сторону недозволенного, став «постпанком» из «новой волны», а позже и «хип-хопером», не говоря о «брейк-дансе»…

Еще одной важной частью мироощущения молодых людей моего круга было отношение к сексу. В нем мы тоже кардинально отличались от «жлобов». То, что называлось «половыми извращениями», например, оральный секс, для нас было нормой. Современной молодежи это покажется смешным, но тогда большая часть взрослых советских людей такого даже представить не могла. А то, что происходило в тюрьмах, в зоне, оставалось негласным даже в блатном мире.

Гомосексуализм в СССР считался позорным и преследовался законом. Об этом красноречиво говорит оценка Хрущевым выставки наших художников-авангардистов в зале Манежа: желая опозорить этот жанр в глазах народа, он обозвал их «пидарасами». Я же, как тогда, так и сегодня, отношусь к этому явлению с пониманием и терпимостью. В 50-е годы у меня были знакомые и даже друзья этой нетрадиционной ориентации, в Москве их было наперечет. Я к тому времени уже прочитал повесть Стефана Цвейга «Жгучая тайна», узнал о судьбе Оскара Уайльда из дореволюционного издания «Де профундис», был в курсе слуха о связи П.И.Чайковского с братом царя и смерти композитора якобы от чумы. Информация о лесбийской любви в те времена доходила до любознательных через самиздат книг Альфреда де Мюссе (о писательнице Жорж Занд) или Сафо. Все это вызывало у меня лишь сочувствие к людям такой судьбы. А педофилов, некрофилов, капрофагов и даже эксгибиционистов я всегда считал мерзкими извращенцами и сторонился их, как мог.

В нашем пижонском кругу, начиная со студенческих лет, решение жениться почему-то считалось проявлением слабости. Если друг женился, он подвергался насмешкам, а затем из-за семейных забот выпадал из общения. Зато приветствовались «кадреж», смена подруг, параллельные романы, тайные встречи с чужими женами. Одна из категорий «ходоков по бабам», как правило, красивые, хорошо сложенные молодые люди, которым не составляло труда увлечь девушку, практиковала одноразовый секс. Они вели счет соблазненным и даже состязались в нем друг с другом, предпочитая качеству количество. Другая категория, куда входил и я, предпочитала более долгие отношения, позволявшие войти во вкус, разобраться в особенностях очередной подруги, посмаковать. Но едва девица подавала признаки серьезной привязанности, или, не дай Бог, намекала на супружество, связь моментально прекращалась.

Время шло, мой возраст подходил к тридцати, а для молодого человека слова «четвертый десяток» звучат пугающе. Я стал серьезно подумывать о женитьбе, уже не боясь насмешек друзей, тем более, некоторых уже «захомутали», сделали семейными. Мысли мыслями, но нужна была достойная кандидатура. Как я познакомился в кафе «Молодежное» со своей первой женой, студенткой Московской государственной консерватории Галей Смычниковой, описано в седьмой главе. Поженились мы в 1963 году, когда Галя еще доучивалась в консерватории, а я поступил во ВНИИТЭ на должность младшего научного сотрудника. В 1964 году у нас родился сын Сережа.

Моя первая жена Галя Смычникова с грудным Сережей

Семейная жизнь была нелегкой, но счастливой. Я зарабатывал 130 рублей в институте и 90 в кафе «Молодежное», а Галю распределили в консерваторию концертмейстером в оперном классе с окладом 90 рублей. На жизнь хватало, но концы с концами сводили еле-еле. Я был при любимом деле, играл джаз и занимался теорией дизайна (на «халтурах» уже давно не «лабал»: не было ни желания, ни времени – в «Молодежном» я работал шесть вечеров в неделю), а мои родители наслаждались Сережей. Галя уходила в консерваторию, я – в институт, и моя мама, геройски оставив преподавание музыки, взяла внука на себя. Впрочем, когда в институте у меня были «библиотечные» дни, я подменяя маму, гулял с Сережей, чаще всего, в Останкинском парке.

Любимец дедушки и бабушки

Здесь я обязан отметить Галино мужество во все годы нашей совместной жизни. Они были нелегкими не только в финансовом отношении. Главное, у меня не было видимой перспективы роста, будущее могло стать только хуже: джаз был под жестким идеологическим контролем. Пойти в профессионалы означало либо стать кабацким «лабухом», либо играть в эстрадных оркестрах разного калибра – ни то, ни другое не привлекало. А в 1973 году, когда я стал хиппи и, создав «Арсенал», полностью сменил образ жизни, отношения с Галей дали трещину, причем, с моей стороны. Я познакомился с будущей второй женой Лялей, испытал новое для меня чувство и не смог постоянно притворяться, скрывать измену. Через пару лет я признался Гале, что у меня есть другая женщина. Но чтобы не травмировать Сережу, предложил формально сохранить семью до его совершеннолетия, оно было уже близким. (Я помнил, какое впечатление произвели на меня скандалы между отцом и матерью, когда в нашей квартире появился его побочный сын, приехавший учиться в Москву из провинции. Тогда я резко и надолго утратил теплые чувства к ним обоим.) Но нервы у Гали не выдержали, она не справилась с подавленным состоянием, и Сережа стал свидетелем разрыва. В его глазах именно я и оказался виновником развала семьи, по сути, злодеем. С Галей мы развелись, когда она нашла себе нового мужа. Лишь после этого мы зарегистрировали наш брак с Лялей.

Сережа к тому времени окончил школу, попытался поступить во ВГИК на операторское отделение. Он многое понял о нас, подружился с Лялей и поселился в ее однокомнатной квартире после того, как Ляля переехала к нам с мамой (папа до этого не дожил). Отслужив в армии, Сережа поступил во ВГИК и, окончив его, стал одним из лучших кинооператоров России, дважды получил премию «Ника» (за работу над фильмами «Дети чугунных богов» и «Подмосковные вечера»).

Сережа стал профессионалом-кинооператором

В середине 90-х, в годы кризиса в российском кино, он эмигрировал в США и завоевал авторитет в Голливуде, сняв для компании «Hallmark» ленты «Odissey», «Merilin» и другие. Потом он стал появляться в России, отснял здесь массу фильмов, один из которых – «Дом дураков» Андрона Кончаловского – получил спецприз жюри Венецианского фестиваля. (Одна из его поздних работ в России – «Дом Солнца» режиссера Гарика Сукачева.) Кроме этого, он стал одним из первых в России клипмейкеров и специалистов по телерекламе, и это лишь часть его успехов. Я горжусь, когда слышу блестящие отзывы о Сергее Козлове от людей, затем с удивлением узнающих, что он не мой однофамилец, а сын. Свою маму и ее больного мужа Сережа перевез в Калифорнию, полностью обеспечив их жизнь в Америке. Он все чаще работает в России, мы можем видеться, у нас дружба, не омраченная ничем. А в конце 2010 года он получил американское гражданство и наконец женился на прекрасной русской девушке Наташе, которая нам с Лялей очень понравилась.

Наташа с моим внуком Степой в день его крещения в Лос-Анжелесе

Моя вторая жена Ляля Абсалямова в Москву приехала из Казани на курсы повышения квалификации преподавателей английского при Институте иностранных языков. В 1973 году ее привели на одну из подпольных репетиций только что созданного «Арсенала» два моих друга: писатель Асар Эппель и сценарист Юрий Ряшенцев (который, по-моему, тогда приударял за ней) – так мы познакомились.

Ляля перед тем как мы встретились

По национальности Ляля татарка. Ее отец, классик татарской литературы Абдурахман Абсалямов, участник Великой Отечественной войны, в прошлом москвич, добровольно переехал в Казань развивать национальную литературу.

Лялины папа и мама - Абдурахман Сафиевич и Магина Измайловна

Старший брат Ляли, Булат, неожиданно скончался в 1995 году от инфаркта, оставив двух детей – Альбину и Тимурчика, которому тогда было всего два года. На наши плечи легла забота о семье, где не осталось ни одного мужчины.

Мои любимые племянники - Альбина и Тимур

С годами Альбина стала поэтессой, членом Союза писателей России, кандидатом экономических наук, вышла замуж, родила дочек Варю и Марьяну.

Альбина, Варвара и Марьяна

Тимур вырос красивым и высоким, как и все акселераты. Окончив школу, он пошел по стопам отца, поступил в Казанский финансово-экономический университет. И чем только не увлекался с детства: историей древнего Китая, написанием коротких рассказов про выдуманного им героя… Но все увлечения затмила любовь к футболу и футбольной журналистике на самом высоком профессиональном уровне. И совершенно неожиданно, уже будучи студентом, Тимур вдруг увлекся музыкой, причем, игрой на бас-гитаре. Вместе с бывшими школьными друзьями они сколотили любительскую рок-группу и стали пытаться исполнять песни собственного сочинения. Когда я послушал их записи, сделанные в домашних условиях, то поразился – по своей эстетике они напомнили мне времена конца 80-х, подпольный московский панк-рок. Чего только не бывает…

Тимур Абсалямов

Прожив с Лялей не один десяток лет, я узнал, что такое восточная жена. Не берусь судить о всех женщинах Востока, но Ляля настолько предана мне, что не представляю, как бы я без нее сделал все, что мне удалось. Она освободила меня от всего, что не имело отношения к деятельности лидера ансамбля, публициста, композитора и саксофониста. Эти качества ей передались от мамы, Магины Измайловны, которая самоотверженно ухаживала за своим парализованным мужем. Насколько могу судить, большинство советских женщин, подпавших под западную идею эмансипации (да еще с комсомольским оттенком), относятся к мужьям совсем иначе, чем жены с мусульманскими корнями, во всяком случае, в быту. В любых мелочах требуют равноправия. «Вынеси помойное ведро, тогда я почищу картошку». Или: «Сходи за хлебом в булочную, а я приготовлю ужин» и т.п. Примерно так строились мои отношения с первой супругой. Я не сопротивлялся: готовить я не умею, поэтому ходил в магазин и выносил ведро. С Лялей все оказалось иначе. Когда я по привычке покупал что-либо из продуктов, она обижалась, просила не вмешиваться в ее дела, а заниматься своими. Меня это вполне устроило, я постепенно привык, а по-настоящему оценил уже позднее.

Начало нашей совместной с Лялей жизни в середине 70-х совпало с одним из самых рискованных, и безнадежных периодов в моей карьере. Тогда, сделав версию оперы «Jesus Christ Suрerstar», я стал человеком, опасным для властей, пропагандистом не только западной рок-музыки, но и религиозной идеи непротивления злу. В эти нелегкие для меня годы Ляля не дрогнула, полностью разделив со мной все проблемы и трудности. А в последние годы жизни моей мамы, которая постоянно жила с нами, Ляля взяла на себя нелегкую заботу и о ней.

6 ноября 2006 года мы собрали в нашей небольшой квартире с дюжину гостей – самых близких друзей и родственников – чтобы отпраздновать 100-летие моей мамы. Она пребывала в полном здравии и в торжественном настроении. К этому дню ее старые знакомые и сотрудники по работе давно умерли, осталась лишь одна – бывшая аспирантка моего папы Тамара Ивановна, с ней мама перезванивалась до конца жизни. Без малейшего намека с нашей стороны районные власти отметили ее как долгожителя, привезя памятные подарки, грамоту и какую-то медаль, заехали даже представители прессы. Для мамы такое признание заслуг перед отечеством было очень важным.

2006 год. Столетняя мама с сыном и внуком

…А умерла она почти в сто один год, до последнего дня сохранив здравый рассудок. Ослепнув на один глаз, она, тем не менее, много читала, смотрела телевизор, была в курсе происходящего в мире. Единственное, чего она боялась – оставаться в квартире одной. Это можно понять: в годы революции, еще девочкой, она стала свидельницей конфискации дома и имущества ее семьи, затем были голод времен гражданской войны, сталинский террор 30-х, военные годы, эвакуация, послевоенные тяготы, а через десятки лет ужасы 90-х, когда каждый день в новостях сообщали о грабежах квартир и убийствах. Ясно, что ее преследовали мысли о том, что кто-то хочет нас ограбить и убить. Я пытался успокоить маму, говоря, что таких как мы, не грабят, у нас нечего брать, воров интересуют богатые. Но ее страх, въевшийся в душу еще в детские годы, был сильнее рассудка. Поэтому мы с Лялей ездили отдыхать порознь, редко ходили вместе на концерт или в гости. В последние годы жизни мама постоянно спрашивала меня, почему Господь не забирает ее к себе – ведь ей так надоело жить. И я задумался над тем, всегда ли долголетие – благо, стоит ли обязательно стремиться к нему?..

Умерла мама в день моего рождения – 13 октября 2007 года. А мой папа скончался накануне его – 12 октября 1976 года. И это, наверняка, не роковое совпадение. Я считаю его знамением сверху, пока не ясно, каким. Возможно, это указание на то, чтобы я, отмечая день рождения, непременно вспоминал о родителях. Но я и без того никогда не забываю тех, кто дал мне возможность жить и заниматься любимым делом. Часто на своих концертах я исполняю прекрасную пьесу Пэта Мэтини, которую он посвятил своим родителям, и в подсознании у меня всплывают образы близких: мамы, папы и бабушки. Пьеса эта называется «Always and Forever», что в переводе на старославянский означает: «На веки вечныя».

 

 

Послесловие к эпилогу

В августе-сентябре 2008 года на мир обрушился финансовый кризис. Не стану вдаваться в непрофессиональные рассуждения о его причинах, замечу только, что тогда всем стало ясно, что российская экономика во многом зависит от мировых цен на нефть и газ и что мы так ничего конкурентноспособного производить не научились, кроме, разве что, оружия. К концу 2008-го встали все крупные стройки в районе нашего дома. Застыли подъемные краны, затихли экскаваторы и паровые молоты для забивания свай под фундамент. Целые микрорайоны окраин, коробки недостроенных зданий с пустыми глазницами окон напоминали руины после бомбежек. Единственный плюс – полная тишина в ночные часы. (До кризиса строительные работы в округе велись круглые сутки, шум проникал не только через окна, а главным образом через остов дома, который весь содрогался, и ночами я почти не мог спать.) Приостановилось и строительство грандиозной мечети по соседству с нашим домом, рядом со спорткомплексом «Олимпийский». Денег временно не стало даже у мусульман.

На окраинах Москвы и в ближнем Подмосковье участились грабежи и бандитские нападения гастарбайтеров, лишенных работы, жилья и шансов вернуться на родину. Сильно пострадал класс офисных работников – молодежи, приблизившейся по имиджу и стилю работы к западным мелким чиновникам и получившей название «офисный планктон». Множество фирм разорились, а те, кто удержались, экономили на всем, начиная с числа сотрудников. Уволенным секретаршам и менеджерам пришлось устраиваться на работу, резко отличную от уже привычной. Начальники многих фирм отказались от личных водителей, сами сели за руль. Оставшиеся без работы шоферы занялись извозом, отбивая хлеб у таксистов. Обо всем этом я узнавал от знакомых, из Интернета и СМИ, а как кризис повлиял на судьбу музыкантов, я ощутил уже на себе.

Прежде всего, резко сократились «корпоративки», юбилеи фирм, празднования дней рождения крупных бизнесменов, презентации коммерческого проектов или просто гульба в «красный день календаря», к коим стали относить не только официальные светские даты, но и масленицу, православное и католическое Рождество, Старый Новый год, Хэллоуин, День Святого Валентина… всего не упомнить. До кризиса этот набор торжеств пышно отмечался, денег не жалели. Арендовались дорогие рестораны, куда за безумные гонорары приглашались популярные артисты, как наши, так и зарубежные. Но уже под новый 2009 год большинство из них осталось почти без работы. Даже самые популярные певцы ощутили падение спроса, потеряв привычные заработки.

Что касается «Арсенала», наша клубная работа осталась на прежнем уровне. Зато поездок в другие города стало заметно меньше. Прежде там обязательно находились спонсоры, готовые взять на себя часть расходов на рекламу, транспорт, гостиницу или аренду зала с аппаратурой. Взамен надо было отметить эту поддержку на афишах, или на баннерах, или в интервью со мной на местном радио или ТВ, не говоря уже о благодарности спонсорам во время проведения концерта. Нередко в конце нашего выступления, когда зал аплодировал, на сцену выходил представитель спонсирующей организации (а то и сам хозяин), мне дарили цветы (а чаще – сувениры), я же благодарил, непременно упоминая спонсора. Поначалу было странновато вкраплять в концерт подобный текст, но со временем пришла икренняя благодарность к тем, кто нам помог, и чаще всего бескорыстно. Но с наступлением кризиса спонсоры испарились, и выезжать из Москвы мы стали гораздо реже и за более скромные гонорары.

На ТВ и в прессе правительственные комментаторы успокаивали народ, обещая стабилизацию и выход из кризиса, а политологи, экономисты и футурологи, напротив, предсказывали крах российской и мировой экономики и вообще конец света. Но панического снятия денег со счетов не произошло, банковская система не рухнула, повальных закупок спичек и соли не было, а цены на бензин на международном рынке резко пошли вниз. Впрочем, в России бензин все дорожал, а цены на жилье вместо того, чтобы заметно снизиться, застыли на высоком уровне. Кризис снова показал, что Россия – страна чудес, происходящее здесь логике не поддается. Что касается олигархов и просто очень богатых людей, они продолжили ездить в Куршавель и кутить в дорогих московских ресторанах. Этих людей кризис, видимо, не коснулся.

*  *  *

 К началу 2009 года я окончательно потерял интерес к игре в «Арсенале». Это при том, что исполнение программы довелось до автоматизма, с гарантией успеха у публики каждой пьесы… кажется, чего еще надо? Но здесь и кроется диалектика: постоянный успех несет и отрицательные плоды. Мы стали ремесленниками, которым любое отклонение от производственных стандартов грозило крахом. Если вспомнить ранний капитализм и ремесленные артели мастеров по изготовлению конкретных вещей – карет, часов, посуды, в каждой артели существовал свод законов, как делать ту или иную вещь. Новаторские предложения, требующие изменения технологии, материала или конструкции изделия, были запрещены. Новаторов изгоняли из артели, а то и убивали – в назидание другим. Это долгое время тормозило прогресс, а затем наступило время фабричного капитализма, когда новатор стал цениться на вес золота.

В случае с «Арсеналом», за годы безбедной жизни творческие инстинкты в ансамбле притупились, уступив место страху перед изменениями в программе, уводящими в новую эстетику, недоступную привычной аудитории. Я в чем-то разделял эти опасения: как показывал опыт постоянных выступлений в клубе «Форте» (а позже – и в клубе «Союз композиторов»), на пьесы, относящиеся к современной камерной музыке, реакция публики была скромная. Ее жидкие и вялые аплодисменты слегка огорчали, но опыт подсказывал, что не в них дело. Скорее всего, смысл такой музыки, доходящей до глубин души, и не должен вызывать бурной реакции.

Замечу, что в конце 90-х – начале 2000-х прямо у меня на глазах шел процесс смены клубной аудитории. Клубы стала посещать публика, в принципе не похожая на посетителей московских кафе-клубов 60-х, знатоков джаза, умевших адекватно реагировать. Те люди перешли в категорию пенсионеров, вымерли или постарели настолько, что им стало не под силу ходить по концертам, еще и платить за вход. К тому же, они в большинстве своем сохранили любовь к традиционному джазу, современный не признавая.

Другое дело, новая аудитория. Постараюсь описать ее. Прежде всего, это небедные молодые люди, отличающиеся от типичной дискотечной публики стремлением открыть для себя что-то новое, например, джаз или классику. При этом о многобразии джаза они почти ничего не знают, также как о рок-музыке, стиле «фанк», «ECM», «world-music», «new wave», «new age», «reggae» и многом другом. Для них джаз – нечто из прошлого: уважаемое, солидное, но не модное. Культуру диско они отнюдь не презирают, дискотека – один из любимых видов их отдыха. Любознательны, но напрочь отсутствует умение слушать джаз. Не знают, что после понравившихся импровизаций можно аплодировать и никогда этого не делают. Более того, не чувствуют разницы между написанными темами и импровизациями. Тем не менее, открывают для себя импровизационную музыку, интуитивно становятся джазовыми фэнами. Жизнь показывает, что так и есть: после каждого нашего клубного концерта ко мне подходят молодые пары с одними и теми же словами: «Мы впервые на джазовом концерте, нам так понравилось! Будем ходить чаще!». (А еще я нередко видел, как молодые интеллигентные родители, несмотря на позднее время, приводили в клуб своих детей – иногда даже дошкольников. В первом отделении ребенок еще как-то слушал. А во втором засыпал, и его везли домой. При всем при этом я всегда был восхищен мудростью родителей, понявших, что ребенку с малых лет надо прививать вкус к настоящей музыке – иммунитет против диско-попсы.)

В такой обстановке и назревал разрыв с коллегами. Принося на репетицию свои новые пьесы, я сталкивался с отсутствием энтузиазма, а то и с неспособностью сыграть их. Большинство моих новых композиций так и не были исполненны, и у меня начался комплекс неполноценности: вдруг они и впрямь неудачны? Продолжать сочинение казалось нелепым, творческий процесс остановился. (В числе тех композиций были тихие, спокойные с непростыми гармониями пьесы «Добрый знак», «Летняя элегия», «Еще один год», «Любимое дело», «Невидимая тень»…) Тогда я стал предлагать пьесы типа «Профанка» и «Нова босса», рассчитанные на прямой эффект, он достигался мощной и громкой игрой Семенова на барабанах, а также соло «слэпом» Шарикова на бас-гитаре. Успех в этом случае был предсказуем и обеспечен, но меня уже не радовал.

Чтобы окончательно не потерять интерес к работе с «Арсеналом», я решил вспомнить 60-е годы, времена кафе «Молодежное», принес на репетиции записи и аранжировки пьес Хораса Силвера, Кэннонбола Эддерли и Бэнни Голсона. Заодно «освежил в пальцах» боперские пассажи. Постепенно концерты «Арсенала» приобрели заметный уклон в стандартный фанки-джаз 60-х. Так за последние пару лет мы приучили свою аудиторию к другой музыке – громкой, энергичной, внешне эффектной, но, к сожалению, вторичной.

Я и прежде исполнял что-то принципиально иное, без «Арсенала», с еврейским хором Александра Цалюка, струнными квартетами, камерными и симфоническими оркестрами, с Трио Андрея Разина, но при этом и не думал менять состав «Арсенала»… Но в один прекрасный момент мне стало ясно, что мои партнеры сильно изменились. Для бас-гитариста Шарикова главным делом жизни стала даже не звукозапись, где он поднаторел, а продюсирование других проектов, не говоря о его бизнесе в области компьютерного оборудования и всего связанного с мультимедийными технологиями. Бас-гитара для Жени отошла на задний план, превратилась в хобби. Это чувствовалось по тому, как на репетициях он стал все хуже читать ноты принесенных пьес. Я даже подумал, что Женя вообще больше не занимается на инструменте, ему некогда. Отсюда и нежелание исполнять новую непростую музыку. Он даже начал позволять себе критику в мой адрес, чего раньше не допускал. Я почувствовал, что у него развилась (а, может, просто вышла наружу) надменность. (Кстати, я нередко замечал, что проявление ее – не более чем неосознанная попытка скрыть неуверенность в себе.) Этот его новый имидж стал мне, мягко говоря, не совсем приятен.

Клавишник Дима Илугдин, исключительно одаренный композитор, стал переключаться на создание собственных пьес, у него появились заказы на музыку к художественным фильмам. Он начал приносить некоторые свои пьесы и для «Арсенала», которые мы включили в программу ансамбля. Пьес становилось все больше – в итоге Дима собрался выпустить свой альбом, причем, без меня, с приглашенными зарубежными музыкантами. А продюсировать альбом взялся Шариков с его наработанными связями. Узнав об этом, я понял, что мои партнеры готовы начать собственную карьеру, но не уверены, что она состоится – у них не было того, что называют «именем». Я решил помочь им, подтолкнув к этому шагу – так учат плавать детей, бросая в воду. (Правда, не это было главной мотивацией, мной руководило желание продолжать писать и исполнять свою музыку, проверяя ее на публике.) Как только это решение созрело, мне стало легко на душе, ведь уже пару лет меня не покидали мысли о безвыходности ситуации. Теперь же выход из тупика стал ясен.

Но предстояло пройти через сложнейший этап – найти новых партнеров, чтобы лишь потом объявить о своем решении коллегам. При всем обилии классных джазовых музыкантов, слетевшихся в Москву искать работу, мне предстояло решить непростую задачу. Если бы мне нужен был джазовый квартет, играющий в одном стиле, скажем, хард-боп, было бы гораздо проще. Но меня устраивали не те, кто просто умел мастерски играть. Каждый из новых партнеров должен был любить и понимать музыку самых разных направлений – от традиционного джаза до фанка, соул, «world-music» и «ECM». А таких крайне мало.

Начал я с человека, о котором давно подумывал, бас-гитариста Сергея Слободина, с которым работал в начале 90-х в клубе «Аркадия». Я заручился его согласием работать вместе, а дальше подбирал он, поскольку гораздо лучше меня знал «рынок» московских и иногородних музыкантов, а принципы мои он он понял еще в начале 90-х. Сначала мы нашли пианиста Алексея Самарина – питерца родом из Сибири. (Позже его заменил Юрий Погиба, опытный клавишник и пианист.) И уже втроем подыскали барабанщика – Эдуарда Петрухина, уроженца Курска, живущего в Подмосковье. Оказалось, все трое новых коллег блестяще знают электронные технологии, умеют пользоваться Интернетом, прекрасно читают ноты, открыты к музыке любых стилей. Наибольшей проблемой на первом этапе наших репетиций стало отсутствие помещения с соответствующим оборудованием. Репетировать в клубах, где я продолжал работать с «Арсеналом», означало раньше времени раскрыть карты, прервать концерты со старым составом и какое-то время не работать вообще, делая новую программу. Меня это не устраивало, и я нашел несколько дешевых студий с простенькой аппаратурой и почасовой оплатой. За несколько репетиций в них новая прграмма была более или менее готова. И вот, в конце июня 2009 года, после выступления в «Форте» я попросил моих коллег по «Арсеналу» остаться и сказал, что сегодня был наш последний концерт. Для них это известие стало неожиданным, то есть мне удалось утаить свои репетиции. Это было жестковато, зато мы избежали тягостного периода расставания, когда музыканты дорабатывают, зная, что все кончено – для творческих людей это пытка. В общем, трагедии не произошло: у Шарикова с Илугдиным были вполне реальные планы, а я развязал им руки. Куда тяжелей перенес потерю работы в «Арсенале» Юра Семенов. Он считал себя профессионалом, не мог и мысли допустить, что чего-то не умеет. Хотя именно его неспособность играть тихо и монотонно была одной из причин моего решения. Но я был за него спокоен, зная, что его друзья-армяне (по отцу он – Геворкян) не дадут Юре пропасть. Это и случилось, хотя он очень напрягся в отношении меня. Так завершился еще один период «Арсенала».

*  *  *

Первое выступление нового состава ансамбля «Арсенал» состоялось в «Форте» 9 июля 2009 года в день похорон Василия Аксенова. Панихида проходила в Центральном доме литераторов. Гроб стоял на той самой сцене, где в январе 1974 года прошел скандальный творческий вечер Васи, в котором участвовал созданный мною за три месяца до этого «Арсенал». А в этот день вдоль улицы Герцена от площади Восстания до ЦДЛ медленно двигалась очередь пришедших проститься с любимым писателем, символом «шестидесятников». Это были немолодые, суровые люди, закаленные жизнью в соцлагере. Аксенов своей смертью объединил их на один день в нечто цельное, не разбавленное обывателями и партфункционерами. А я, сидя на сцене неподалеку от гроба и слушая речи выступавших, предавался грустным воспоминаниям.

Для меня Василий Аксенов всегда был своим, был джазменом и не в узком музыкальном смысле, а в общечеловеческом. Он обладал даром импровизации, потрясающим чувством драйва, был абсолютно независимым от догм и властей, органически не терпел приспособленцев и не мог быть частью толпы. А наследие Аксенова по стилистическому многообразию сравнимо с тем, что сделал в джазе не раз упомянутый мной Майлз Дэйвис.

Думаю, среди известных советских писателей послевоенного поколения вряд ли кто перенес в детстве психологические травмы, подобные описанным в последней книге Василия Аксенова «Лэндлизовцы». То, что все дети, родившиеся в 30-е годы, в одночасье повзрослели 22 июня 1941 года, уже не раз отражено в литературе и кинофильмах советского периода. Но так остро, как в книге Аксенова, это, мне кажется, не передал никто. Главное же, что Василий после всего, что сделала советская система с ним и его близкими, нашел душевные силы простить эту власть, встать поверх ненависти. В своих последних интервью он прямо говорил, что всегда мечтал вернуться в Россию. Он осуществил эту идею, обосновавшись в квартире в высотке на Котельниках. Позже он приобрел дом в Биаррице, но последние годы жизни провел в Москве, врастая в культуру, абсолютно для него новую, с иным языком и эстетикой. Для писателя-эмигранта это был подвиг – переосмыслить жизнь и возродиться для нового российского читателя, на новом творческом витке.

Я помню, как Аксенов позвонил мне в один из первых приездов в Москву, где-то в конце 80-х, на волне горбачевской перестройки, и попросил отвезти в Серебряный бор. У него еще не было в России собственного автомобиля, а у меня уже были «Жигули». В летний воскресный день мы поехали по Хорошевке, но перед въездом в Серебряный бор дорога оказалась перекрытой ГАИ. Мы оставили машину неподалеку от шлагбаума, пешком перешли то, что условно можно назвать мостом, и очутились в Серебряном бору. В советские времена там наряду с домиками местных жителей возникли дачные участки, где разрешали селиться только известным ученым и писателям, а также генералам и партийным функционерам. И это место стало типично советским «блатным» поселком.

Я не понимал, почему Вася попросил привести его сюда. Но едва мы вступили на первую улочку между дачными заборами, он объяснил, что живя в Вашингтоне, работал над романом «Московская сага», в котором действие разворачивается в огромном доме в Серебряном бору, где выросло несколько поколений известной семьи, пережившей все повороты советской истории. Работая над романом, Василий мысленно представлял, как выглядит этот дом. Мы долго бродили по поселку, но Аксенов никак не мог найти хоть что-то похожее на его вымысел. И вдруг, указав на двухэтажный деревянный особняк, стоящий за забором на большом участке, воскликнул: «Вот этот дом! Таким я себе его и представлял!». Он сразу успокоился, и мы уехали.

Прилетев в Москву в начале 90-х, Вася попросил меня сводить его в типичное «злачное место», где проводит время молодежь. Ему необходимо было понять тех, кому предстоит жить в новой России. Тогда одним из таких мест была дискотека «Ред зон» в районе спорткомплекса ЦСКА на Ленинградском шоссе. Сам я в «Ред зон» ни за что не сунулся бы, поскольку там собиралась «урла» из Подмосковья и можно было оглохнуть от грохота совковой «попсы». Но для Васи я решился… В громадном бывшем цеху какого-то предприятия стояли подсвеченные софитами высокие узкие клетки из прозрачного плексиглаза. В каждой из них извивались голые девушки. Василий, увидев это, слегка обалдел и сказал, что даже в Америке такое невозможно.

Первые визиты в Москву принесли ему, как мне показалось, массу разочарования, несмотря на горячий прием, оказанный старыми друзьями и литературно-театральной общественностью. Особенно его поразили обилие вещевых рынков, «челноки», наперсточники, карманники, кидалы и, конечно, рэкет, «крышевания», заказные убийства и бандитские разборки прямо на улицах города. По-моему, именно он выдумал термин для всего этого – «караванный капитализм». Тем не менее, Аксенов преодолел разочарование и углублился в познание культуры, ушедшей в подполье гораздо более глубокое, чем при большевиках. И довольно быстро освоился в этом пространстве… К слову, аксеновская способность к всепрощению помогла и мне избавиться от ненависти ко всему советскому хрущевско-брежневских времен. (Простить или забыть сталинизм невозможно. Он – за рамками человеческой морали, он, скорее, проявление высших сил Зла.)

…Сидя на сцене ЦДЛ у гроба и предаваясь воспоминаниям, я дожидался последнего оратора, поскольку с Борей Мессерером, который вел церемонию, был уговор, что в самом конце я выйду и сыграю, завершу прощание коротким джазовым фрагментом. Когда, начал говорить последний, писатель Александр Кабаков, я прошел в комнату, где оставил саксофон, и, встав с ним за кулисой, стал ждать, когда Борис Мессерер объявит меня. После чего направился к микрофону, но тут произошла заминка: оказалось, вдоль занавеса за постаментом с гробом к микрофону пробирается неожиданно приехавший Евтушенко. Мы с Борей переглянулись, он пожал плечами, и я отступил вглубь сцены, дав Евтушенко выступить. А Женя вместо краткой прощальной речи, сначала прочел свое стихотворение, а затем сделал длинный доклад с анализом творчества Аксенова. В общем, концовка панихиды оказалась затянутой. Я все-таки сыграл короткий фрагмент из любимой Васей баллады Телониуса Монка «Round Midnight» – на этом церемония закончилась.

You need to install or upgrade Flash Player to view this content, install or upgrade by clicking here.

После панихиды траурная процессия двинулась на Ваганьковское кладбище, я а направился в клуб «Форте» на первый концерт нового состава «Арсенала». Таким, полным волнений, выдался для меня день 9 июля 2009 года.

 

*  *  *

 

Лето и осень 2009 года запомнились мне в связи с кампанией по «раскрутке» фильма «Стиляги». Задолго до нее мне позвонил кинорежиссер Валерий Тодоровский, снявший два успешных фильма с моим сыном Сережей в качестве оператора. Он попросил меня поучаствовать в его новом проекте «Стиляги». Я тогда подумал, что лента будет очередной «тюлькой», дешевой подделкой. (Ярчайший пример «тюльки» – «Такси-блюз» Павла Лунгина.) Сколько ни пытались делать фильмов о джазменах или рок-музыкантах, получалось фальшиво. Режиссеры и сценаристы, пытаясь отразить специфику нашей профессии, делали массу грубейших ошибок как в бытовом, так и в музыкальном смысле. Исключений – единицы, к которым я бы, прежде всего, отнес такие фильмы как «The Bird», «Round Midnight» и «Swing Kids».

Из этих соображений я посоветовал Тодоровскому-младшему не браться за такую тему. Ведь, чтобы точно показать, что случилось в последние годы сталинской эпохи с группой молодых людей, не желавших быть как все, придется копнуть глубже, чем проблема с одеждой и увлечением джазовыми пластинками, танцами и девочками. Необходимо будет взяться за анализ тоталитарной идеологии, а это сейчас нежелательно. Короче, я отказался от сотрудничества. Фильм запустили в производство, к его раскрутке подключился Константин Эрнст – проводник идей сильных мира сего на главном телеканале России. Зачем власти вытащили эту тему и подали ее в попсовом варианте – для меня загадка.

Когда осенью 2009 года лента вышла на экраны, во многих источниках я был упомянут ее консультантом, что явилось грубой подтасовкой. Меня замучали звонками с просьбами рассказать по радио или ТВ, как я был «стилягой», как отношусь к фильму и т.д. Я однозначно отказался, иногда объясняя, что «стиляга» – не почетное звание, а оскорбительная кличка. «Представьте, – говорил я, – что некто задумал снять мюзикл о Холокосте, Освенциме, об истории антисемитизма в СССР и назвал бы его “Жиды”!». После такого разъяснения от меня чаще всего отставали.

Кстати, в этом фильме есть вопиющая неточность, касающаяся увлечения «стиляг» рок-н-роллом. Эпоха «чуваков» и «чувих» постепенно сошла на нет со смертью Сталина в 1953 году. А рок-н-ролла тогда еще в природе не существовало. Его первая волна докатилась до Москвы лишь на Фестивале молодежи и студентов 1957 года. Мы в начале 50-х слушали только джаз: свинг, мэйнстрим и революционный тогда «бибоп»…

В 2009 году от сына Сережи я узнал, что закончен фильм «Дом Солнца», где режиссер был Гарик Сукачев, известный певец, бывший лидер панк-группы «Бригада С», а оператором – мой Сережа. Я было решил, что это будет нечто в роде «Стиляг», только про хиппи. Фильм долго не выходил в широкий прокат, его раскрутка была скромной, не как у «Стиляг», и прошел почти незаметно, хотя была презентация в Доме кино. Фильм оказался добрым, позитивным, безо всякой «чернухи», ужасов, патологии и секса. По сути, он был попыткой романтизировать хиппи, обойдя все негативные стороны этого явления. И мне показалось странным, почему именно Гарику, ярчайшему из поздних советских панков, отрицавших все и вся, не заставшему хипповые годы, пришла идея запечатлеть времена, когда часть молодежи, невзирая на гонения, влилась в «систему», став по-своему верующей, внутренне свободной от догм. (К слову, с главным героем фильма, реальным «Солнцем», я был знаком в начале 70-х, когда сам был хиппи. Об этом написано в 12-й главе.)

Если говорить об отклонениях от законов природы, ярчайший пример – Гарик Сукачев. Еще в студенческие годы я познакомился с книгами итальянского психофизиолога Чезаре Ломброзо о связи антропологических параметов человека с его преступными и патологическими наклонностями. Там были описаны типы преступников и соответствующие им строение тела и форма головы. А прочитав книгу немецкого ученого Эрнста Кречмера «Строение тела и характер», я и вовсе поверил этим теориям. (Их мотивы есть в «Собачьем сердце» Михаила Булгакова – образ Шарикова, ставший нарицательным.) Так вот, если верить тем изысканиям, то Гарик Сукачев, согласно своим внешним данным – вырожденец с преступными наклонностями. Но здесь науке верить нельзя. Я знаком с Гариком еще с конца 80-х, когда он только начал карьеру актера-певца, изображая «жлоба»-вырожденца. (Схожий образ создал Петр Мамонов, лидер группы «Звуки Му».) Это был смелый шаг при еще живой советской власти. И если у английских панков преобладал эстетичекий эпатаж, то у советских – идеологический. Именно поэтому Гарик стал мне тогда симпатичен. А в жизни он оказался утонченным и начитанным человеком. (К слову, «Дом Солнца» – не первый режиссерский опыт Гарика. Еще в 2001 году он снял на киностудии им. Горького замечательный фильм «Праздник» о первых днях войны – реалистический и глубоко трагичный.)

*  *  *

 Летом 2010 года в Москве установилась небывалая по длительности жара. Плюс 35 или даже 40 градусов не были редкостью – это не раз случалось и вызывало торфяные пожары в Подмосковье. (На моей памяти такое впервые произошло в августе 1972-го, и мы, жители центра Москвы, задыхались от дыма, завешивая на ночь окна мокрыми простынями. Доходили слухи, что тяжелая техника, брошенная на тушение пожаров, проваливается вместе с людьми в гиганские полости выгоревшего торфяника.) Но обычно длилось такое недолго – начинались дожди, затем холода.

В этот же раз жара не спадала почти все лето. Особенно тяжело было пенсионерам, живущим в малогабритных квартирах типовых блочных домов. Они выходили во дворы со своими стульями и весь день сидели в тени, на страшной жаре, но хотя бы меньшей, чем в их клетушках. Люди среднего достатка, раньше и не думавшие о кондиционерах в квартирах, кинулись их покупать, но это оказалось проблемой. Из-за ажиотажа сперва исчезли из продажи вентиляторы и напольные кондиционеры, а затем и обычные кондиционеры. Дозвониться на любую фирму по продаже и установке сплит-систем стало почти невозможным. А когда удавалось пробиться, вам называли заоблачные цены, завышенные в несколько раз. А главное, надо было ждать две-три недели, а то и целый месяц – и москвичи на все это шли. Другого выхода не было.

Именно тогда я почему-то вспомнил, как в далекие 60-е, живя на 3-й Останкинской улице, любил гулять в парке Останкино. А в 1963 году, поступив во ВНИИТЭ, и по территории ВДНХ, где он был расположен. За 14 лет службы теоретиком дизайна, я изучил всю географию выставки, особенно далекие от главного входа уголки, куда редко добирались посетители. Там ВДНХ граничила с парком Останкино, а дальше – с огромным Ботаническим садом. Это был единый лесной массив, разделенный высокими оградами, в которых я знал все лазейки, и, переходя из зоны в зону, мог подолгу находиться на природе, не покидая Москвы. В парк Останкино я возил в коляске новорожденного Сережу, ходил там в биллиардную, поскольку фанатично увлекался этой игрой. В общем – ВДНХ постепенно стала родным местом.

Во времена учебы в Московском архитектурном институте мы, его студенты, считая себя последователями Ле Корбюзье, Гроппиуса или Фуллера, относились с иронией к павильонам ВДНХ, построенным в сталинские времена в духе «архитектурных излишеств». Но со временем мое отношение к советскому имперскому стилю изменилось. И когда, ближе к 70-м, часть павильонов стали перестраивать, меняя фасады на более лаконичные, уничтожая лепнину и скульптуры, сбивая барельефы и керамику, я неожиданно для себя ощутил сожаление по тому, что никогда не вернется, по уникальным творениям мастеров, вложивших талант в то, что им когда-то казалось современным.

Мой присутственный день в институте (их было два – вторник и четверг) чаще всего начинался так. Я приходил к 9.00, отмечался у вахтера, показывался в отделе и, если не ожидалось семинара или обсуждения чьей-нибудь статьи, вместе с парой закадычных дружков, тоже теоретиков-дизайнеров, выходил на просторы ВДНХ. Там мы предпочитали дальние уголки, где с раннего утра работали кафе, торговавшие отличным пивом, пельменями, шашлыками, пончиками и пирожками. Тогда даже в Москве все это считалось дефицитом, а на территории ВДНХ оказалось доступным, вдобавок по искусственно заниженным ценам. Это было одним из плюсов метода пускания пыли в глаза иностранным и советским посетителям выставки, «гостям столицы».

Наш «завтрак» плавно переходил в обед зачастую в замечательном ресторане в подвальном этаже павильона «Узбекистан»: там мы заказывали роскошный лагман и бастурму с лепешками «оби-нон». Для разнообразия мы посещали громадный павильон «Мясо» с гиганской скульптурой племенного быка на фронтоне. Павильон находился вдалеке от главных маршрутов ВДНХ, в нем была малоприметная столовая, которой пользовались работники выставки. Там, и тоже за гроши, можно было отведать настоящее мясо. Рядом располагался павильон «Пчеловодство», о котором знали немногие даже из москвичей. В нем можно было купить различные сорта меда, а главное, туда привозили прополис, пчелиное молочко, цветочную пыльцу и многое другое, чего нигде не было, да и мало кто знал об этих целебных продуктах. Там же продавались уникальные книги и брошюры о том, как пользоваться этим природным богатством.

Ну и, конечно, одним из желанных мест ВДНХ была ярмарка, которая работала с мая по ноябрь и где можно было достать дефицит: гэдээровские кофемолки, венгерские ботинки, польскую парфюмерию и прочую бытовую мелочь. На ярмарке всегда было полно народу, а чтобы придти к открытию в 10 утра и застать дефицит, надо было шагать от главного входа километра полтора. Тут у сотрудников ВНИИТЭ было преимущество: здание института стояло рядом с ярмаркой, у Хованского входа, а мы уже в 9 утра были на работе. Поэтому, если проходил слух, что сегодня «выбросят» в продажу дефицит, на ярмарку к ее открытию устремлялись многие сотрудники института, впрочем, как и работники павильонов ВДНХ. Сам шанс купить что-то недоступное придавал тогдашней жизни спортивно-романтический оттенок. Что касается денег, то зарплаты в 130-160 рублей еле хватало на еду и квартплату, тем не менее, если появлялась возможность купить дефицит, деньги занимались друг у друга, потом по частям отдавались. Многие представители интеллигенции тогда втихаря подрабатывали: брали на дом переводы, писали за кого-то рефераты и статьи – и как-то выкручивались при покупке модных сапог, сервантов, холодильников, радиотехники, а позднее – видеомагнитофонов.

…Все это я вспомнил жарким летом 2010 года и ощутил неодолимое желание поехать в парк Останкино, перейти оттуда на ВДНХ, вновь все это увидеть, а главное, подышать свежим лесным воздухом. Я сел в свой «Audi», включил кондиционер и поехал мимо театра Российской Армии, по Шереметьевской улице, проспекту Королева… и, наконец, вот он, поворот на Хованскую улицу. В советские времена Хованский вход был служебным, и через него можно было пройти лишь по спецпропуску сотрудника ВДНХ. У всех, кто служил во ВНИИТЭ, они имелись. Сейчас же проход был свободным, а проезд на автомашине стоил 350 рублей в будние дни, а по воскресным – 700. Я ничего платить не стал, с трудом припарковал машину на Хованской улице и вошел на Выставку. Слева от входа, как и сорок лет назад, стояло здание ВНИИТЭ с фасадом в стиле греческих храмов. Была суббота, смысла заходить в родной институт не было, и я двинулся вниз, к центральной площади, где, как и раньше, перед павильоном «Космос» стоял на постаменте самолет ТУ-104. Все, что я увидел, обойдя ВДНХ, вызвало у меня гамму противоречивых чувств. Прежде всего, острую ностальгию по всему, что происходило здесь со мной давным-давно. И одновременно – чувство «вырождения цивилизации», как в научной фантастике, в ее антиутопиях, где будущее рисовалось страшнее, чем настоящее и прошлое.

Остаток торговой активности сгруппировался в нескольких павильонах у знаменитых когда-то фонтанов «Каменный цветок» и «Дружба народов» – фонтаны были отреставрированы и работали. Но стоило углубиться в сторону или назад, начиналось зрелище, вызвавшее в памяти слова из Евангелия от Матфея: «мерзость запустения». Многие павильоны бывших Советских республик стояли закрытыми, штукатурка на стенах потрескалась и местами осыпалась. Территории, посвященные когда-то отраслям сельского хозяйства и промышленности, поросли сорняками, покрылись обломками стройматериалов. Вместительный Зеленый театр, где некогда проходили концерты популярных артистов, много лет бездействовал. Были закрыты даже два гигантских павильона, параллелепипеды из стекла и алюминия, построенные в постсоветское время. А ведь совсем недавно там проходили книжные ярмарки, работали автосалоны, выставки-продажи оргтехники, бытовой химии и электротоваров. В общем, обход ВДНХ показал, что у новой власти нет пока ни желания, ни средств, чтобы превратить этот грандиозный памятник советской культуры в нечто достойное.

ВДНХ в 50-е годы

Но не только печальные мысли посетили меня на «развалинах советского Колизея». Я увидел, как по аллеям и дорожкам выставки катается молодежь – на роликах, велосипедах, скейбордах и самокатах с полной экипировкой: в шлемах, наколенниках, налокотниках, перчатках и с рюкзачками за спиной. Среди катающихся встречались и люди среднего возраста, явно следящие за здоровьем. Все это напомнило мне о приподнятом настроении, с каким я, тогда старшеклассник, сдавал нормы БГТО, ездил на гоночном велосипеде, занимался акробатикой, бегом с барьерами, считая себя спортсменам. И мне стало ясно, что никакого вырождения не будет, что жизнь – продолжается…

Здесь я должен уточнить. Еще будучи студентом, я догадывался, что так называемая «цивилизация», которую отождествляют с техническим прогрессом, и есть вырождение. Позднее, прочитав Джорджа Оруэлла, Олдоса Хаксли и Карин Байе, лишь утвердился в этом. (К этому я добавил бы все книги, связанные с предсказаниями американского ясновидящего Эдгара Кэйси, где подробно изложены факты, описывающие подробности неоднократной гибели земных цивилизаций за последние миллионы лет. Но я предпочитаю все же не думать о вырождении. Лучше оказаться наивным глупцом, чем умным скептиком, отбросившим веру в чудеса.)

*  *  *

 В начале сентября 2010 года мне позвонили на мобильник. Незнакомый голос официальным тоном, как мне показалось, произнес: «Вас беспокоит Дмитрий Илугдин из фонда Виктора Зинчука». Я растерялся. С Димой Илугдиным у меня остались дружеские отношения, никак не соответствующие такому началу разговора. Еще больше насторожило упоминание Виктора Зинчука, единственного бывшего «арсенальца» ни разу, кстати, не сказавшего ничего хорошего о своем пребывании в ансамбле. Недоумевая, я, тем не менее, автоматически произнес: «Слушаю вас». В ответ – и вовсе непонятное: «У нас к вам предложение. Только о нем пока никому не говорите. Дело в том, что в начале октября в Киев приезжает с благотворительной миссией Билл Клинтон. И наш фонд устраивает закрытый прием в его честь. Не согласились бы вы с “Арсеналом” сделать выступление минут на 15–20?». Здесь я понял, что поначалу ослышался, и сказал, что мне нужна более конкретная информация, продиктовав адрес своей электронной почты. И когда на нее пришло письмо, стало понятно, что звонил мне из Киева Дмитрий Логвин, заведуюший отделом культуры фонда Виктора Пинчука – известного украинского предпринимателя.

Уточнив условия поездки, я 3 октября вместе с «Арсеналом» вылетел в Киев. В аэропорту «Борисполь» нас встретил водитель микроавтобуса «Мерседес», который привез нас в гостиницу «Украина», в советские времена называвшуюся «Москвой» и считавшуюся тогда самой престижной. Ныне же статус отеля снизился до трехзвездочного: скромный завтрак в скромном ресторане на втором этаже, все закрывается в 23.00, так что, если не успел поужинать, пеняй на себя. Прием в честь Клинтона готовился в одном из современных дорогих отелей. Туда мы прибыли часа за два до мероприятия – проверить и настроить аппаратуру. Надо отдать должное организаторам: они выполнили все наши условия по части техники. Зал приемов, расположенный в цокольном этаже, был опутан сетью коридоров и служебных помещений. Одно из них отдали нам под гримерку и склад инструментов, принеся туда бутерброды, пирожные, посуду, чайник, кофеварку, в общем, все, что необходимо в случае филармонического концерта. По соседству расположился детский джазовый биг-бэнд под управлением одного из соратников Александра Гебеля, основателя известного детского оркестра в Кривом Роге. (К сожалению, Гебель недавно эмигрировал в Германию, но дело его живет уже в Киеве.) Видимо, организаторы приема решили показать Клинтону, что в Украине даже дети любят и умеют играть джаз. Настроив аппаратуру на сцене, мы удалились в отведенную нам гримерку. После самого тягостного для музыкантов – бездействия перед выступлением – нас пригласили за кулисы, попросили быть готовыми. И мы стали наблюдать за происходяшим в зале через щели в кулисах.

Президент Клинтон сидел за центральным столом вместе с г-ном Пинчуком и его женой Еленой, дочкой бывшего президента Украины А.Кучмы. С ними расположился легендарный боксер, чемпион мира, один из братьев Кличко – Владимир. Клинтон делал вид, что внимательно слушает, что говорят выступающие, как играют и поют юные украинские дарования. После перерыва, когда вся почтенная публика вернулась за столы, мы подумали, что настало наше время. Не тут-то было – началась лотерея благотворительного фонда Елены Пинчук «АнтиСПИД». Богатые гости, чтобы не ударить в грязь лицом перед Клинтоном, развернули борьбу, кто больше даст за предлагаемые лоты. А мы сидели за кулисами, надеясь, что лотерея будет недолгой. Но она продлилась минут сорок, и Клинтон, героически боровшийся со сном (из-за смены временных поясов), уже начал клевать носом.

Наконец, ведущий церемонии объявил выход «Арсенала». Публика встретила нас радушно, я понял, что часть украиских олигархов в советской юности были моими поклонниками. По совету устроителей, я обратился к Клинтону: «Господин Президент…» (меня предупредили, что «бывшим Президентом» его называть нельзя), поблагодарив за приезд в Киев с благотворительной акцией «АнтиСПИД». Затем мы сыграли три композиции, близкие по стилю к американским стандартам, а на бис – тихую красивую балладу. И когда стало ясно, что выступление закончилось… Клитнон встал и пошел к сцене.

Билл Клинтон подходит к сцене

Поднявшись на нее, он в микрофон поблагодарил нас, пожал руку каждому музыканту «Арсенала», после этого мы встали вместе с Клинтоном посередине и сфотографировались. Но на этом Президент не успокоился. Он подошел ко мне и спросил, какой марки мой саксофон.

Билл Клинтон интересуется моим инструментом

Я сказал, что инструмент – японской фирмы «Янагисава», только сделан из чистого серебра. Он подробно изучил надписи на раструбе, после чего пустился в пространные рассуждения о соотношении качеств американских, японских и французских саксофонов. (Я, признаться, не все понял, а когда позднее спросил переводчицу, она сказала, что смысл той речи Клинтона был за рамками и ее понимания.) Все это время мне было интересно, вспомнит ли он наш короткий контакт в Спасо-Хаузе в 2000 году. Тогда будучи действующим Президентом США Клинтон прибыл в Москву, а я был приглашен на прием в его честь. По протоколу, каждый из гостей должен был коротко поприветствовать Президента и сказать что-то от себя. В парадном зале выстроилась длинная очередь. Так уж получилось, что за мной оказался лидер КПРФ Геннадий Зюганов. Когда я оказался лицом к лицу с Клинтоном, один из работников посольства представил меня как известного советского саксофониста. И только тогда мне стало ясно, что я ему скажу. Это была чистой воды импровизация: «Я знаю, что вы прекрасный саксофонист, господин Президент. Но для вас саксофон является просто любимым инструментом, а для меня он многие годы был еще и мощным средством борьбы с ними». И я через плечо указал на стоящего у меня за спиной ничего не подозревавшего Зюганова. Помнится, тогда он оценил юмор и заговорнически улыбнулся. А в Киеве на мой вопрос о той встрече он ответил, что прекрасно все помнит и добавил: «Сейчас другие времена!».

"Арсенал" с Биллом Клинтоном - Киев 3 октября 2010 г.

*   *   *

7 октября 2010 года во «Дворце на Яузе», что у метро «Электрозаводская» (бывшем «Телевизионном театре», незадолго до этого начавшем новую жизнь), состоялся концерт «Аксенов-джаз». Его задумал, организовал и провел Владимир Каушанский – один из немногих оставшихся в строю джазовых критиков, умеющих общаться с большой аудиторией, делать краткие комментарии об исполняемой музыке, представлять выступающих.

Так выглядела сцена во время концерта "Аксенов-джаз" 7-го октября 2010 г.

Концерт был литературно-джазовым, поскольку в нем приняли участие не только джазмены, но и писатели, а также актеры, дружившие с Василием Павловичем. В зале собралась публика преимущественно из людей старшего поколения, поклонников Аксенова. Вновь, как и на его похоронах, меня поразило исходившее от них (и объединявшее этих людей) горькое и мужественное осознание того, что 60-е годы были замечательным временем, несмотря на горечь разочарований, откат к сталинизму и необходимость вести двойную жизнь.

В начале 2010 года, мне все чаще стали напоминать, что год для меня юбилейный. Обычно в таких случаях проводят ряд торжеств и юбилейный концерт, выпускают альбом на CD или DVD, дают кучу интервью. Помня, сколько нервов и сил отняли у меня предыдущие юбилеи, я постарался свести все это к минимуму, тем более, что амбиции у меня в последние годы свелись к нулю, наконец-то стало безразличным, что обо мне думают мои коллеги, что напишут в прессе. Я начал отказываться от участия в телешоу, интервью с давал с большой неохотой. Считается, что надо постоянно «светиться», чтобы тебя не забыли – я это заблуждение преодолел. И наблюдая, как некоторые немолодые деятели культуры участвуют в телетусовках вместе с попсовиками-выскочками, понял, что так они лишь теряют авторитет у интеллигентных телезрителей. А популярности у молодежи им это все равно не принесет.

Если же говорить о популярности как таковой, то ее можно искусственно раздуть на короткое время, имея связи и большие деньги. Но сути это не изменит: народную любовь не купить ни за какие деньги – она есть или ее нет.

А 75-летие я отметил 13 октября в клубе «Форте», ставшим за многие годы вторым родным домом для меня. Пригласил только близких друзей, чье доброжелательство не вызывало сомнений, и вечер прошел на удивление легко и весело. Что касается пафосной стороны юбилея, то недостатка в поздравительных телеграммах от первых лиц страны не было. Так что, остатки моего тщеславия были удовлетворены.

Телеграмма от Медведева

*  *  *

29 ноября 2010 года ушла из жизни Белла Ахмадулина. Зная, что мы с ней многие годы были близки по духу, мне в тот же день позвонили с нескольких радиостанций и телеканалов с просьбами о коротких интервью по этому печальному поводу. Во время одного из них мне вдруг пришла мысль, что наше поколение нужно называть не «шестидесятниками», а «обманутым поколением». Еще точнее: «обманувшимся». После хрущевских разоблачений культа личности, амнистии политзаключенных и ряда других обнадеживающих действий власти многим, и мне в том числе, показалось, что наконец-то при социализме жизнь станет свободнее. Эта вера вызвала всплеск творческих сил в жизни страны, особенно заметно – в области культуры. Засияли имена Ахмадулиной, Аксенова, Евтушенко, Вознесенского, Рождественского, Окуджавы, Гладилина. Но после одиозных встреч Хрущева с творческой интеллигенцией наступило разочарование. Часть писателей и поэтов стала делать вид, что согласна к партийной идеологей, хитрить, чтобы выжить, внутренне не отходя от своих убеждений. Я говорю это лишь для того, чтобы было понятнее, как сложно пришлось тем, кто ни разу не сфальшивил. Ими были на мой взгляд, лишь двое: Белла Ахмадулина и Василий Аксенов.

На такой печальной волне и подходил к концу 2010 год, отметившийся в декабре вспышкой тревоги и страха из-за случившихся в Москве и ряде крупных городов массовых беспорядков и кровавых побоищ между «кавказцами» и «футбольными фанатами» с пронацистскими настроениями. Мне показалось, что все это было спланировано скрытыми от простого народа силовыми структурами, а затем раздуто правительственными СМИ. Власть в очередной раз показала беспомощность в поиске идеи общегосударственного патриотизма. Эта важнейшая для нашего многонационального и многоконфессинального государства проблема остается неразрешимой. В тоталитарном СССР она решалась, объединяя всех идеями марксизма-ленинизма, все были советскими людьми. Но после краха советской системы наружу вышли все националистические страсти и сдержать их пока не удается.

И это не только российская пробема. Жизнь на планете расщепляется на все более мелкие слои. Национал-шовинизм искусственно раздувается политиками в своих корыстных целях. Древняя формула «разделяй и властвуй!» – как нельзя более наглядна сейчас.

А ведь давно существует сфера деятельности, где проблема объединения рас и религий решена. И не политиками, не клерикалами, а музыкантами, такими как Пол Уинтер, Джо Завинул, Пол Саймон или Питер Гэбриел. Именно в этой среде более 30 лет назад родилась идея движения «World Music». А международная организация «WOMAD», основанная Питером Гэбриелом, давно проводит массовые концерты по всему миру.

Для нашей многострадальной России, по моему глубокому убеждению, музыка – единственный пока путь преодоления барьеров розни как национальных, так и религиозных. Я еще раз убедился, что не все потеряно, когда посмотрел видеозапись с одного из популярнейших фестивалей «World Music» в Монтре. Там царила особая атмосфера доброжелательности, если не взаимной любви между участниками, представителями самых разных рас, наций и верований. Хочется, чтобы нечто подобное, организованное на государственном уровне,  происходило и в России.

You need to install or upgrade Flash Player to view this content, install or upgrade by clicking here.