Моя Индия-часть первая

В детстве, да и в ранней юности я жил, как человек, который, идя вперед, постоянно оборачивается в прошлое. Позже я узнал, что существует термин «пассеизм», обозначающий психическое состояние, когда кажется, что все, случившееся в прошлом, гораздо лучше того, что ожидает в будущем. Так я и ощущал жизнь, начиная с времени, когда с удовольствием начал читать книги и журналы, принадлежавшие моей бабушке, и чудом сохранившиеся после революции. Там были Леонид Андреев, Кнут Гамсун, Морис Метерлинк, но особо мне нравились разрозненные подшивки журнала «Нива». Уже в студенческие годы я стал ходить по букинистическим магазинам и скупать книги и периодику предреволюционного времени. Стоили они недорого, не более полутора рублей за экземпляр. Так у меня сформировалась тоска по России, «которую мы потеряли».

Постепенно мне удалось собрать почти полный комплект  «Нивы», а также религиозного журнала «Кормчий», Энциклопедический словарь Южакова, весь «Гранат», оборвавшийся в советские времена где-то на 29-м томе,  «Всемирную историю» в 9 томах и много что еще. Единственное, что мне было не по зубам –  энциклопедия «Брокгауз и Эфрон»: ее тогда не было в букинистических магазинах, а если кто и продавал, то за бешеные деньги и только по знакомству. Ее отдельные тома я просматривал в Ленинке. До поры до времени, они стояли там в открытом доступе – как и 16-томная «Еврейская энциклопедия». Но уже в 70-е их оттуда убрали, поскольку стали пропадать и сами книги, и иллюстрации из них.

Вот так я и жил – идя вперед, но с сожалением оборачиваясь назад. Это, как ни странно, прекрасно сочеталось с тем, что, начиная со студенческих лет, я старался быль современнее других, интересовался всем, что происходило на передних рубежах, как в искусстве, так и в науке и технике. Постепенно мой пассеизм улетучился. Но сожаление о прошлой (как мне казалось, прекрасной) жизни осталось и подпитывало неприязнь к социализму в его большевистской версии. Мы уже тогда догадывались, что в западных странах типа Швеции или Дании  социализм уже построен, и что люди там живут, как нам и не снилось.

После Всемирного фестиваля молодежи и студентов 1957 года случился недолгий информационный прорыв, небольшая часть советских людей прозрела, обрела реальный взгляд на происходившее в стране. Это поколение сейчас называют «шестидесятниками», и к нему себя относят все, кому не лень – от истинных диссидентов до «прогрессивных» комсомольских работников того периода. В этом еще предстоит разобраться, но главное, что в конце 50-х – начале 60-х появилась возможность узнавать о многом происходящем на Западе, из польских, чешских и югославских газет и журналов, которые появились в продаже в некоторых московских киосках, а также в книжном магазине «Дружба», открывшемся на улице Горького рядом с Моссоветом. Особой популярностью пользовались польские «Пшекруй» и «Доколо святу», а также югославская «Борба», а на некоторые журналы можно было даже подписаться. И чтобы получать из них информацию, пришлось доставать соответствующие словари.

Тогда же, в ранние хрущевские годы из-за геополитических соображений образовалась дружба между СССР и Индией. И перед приездом в Советский Союз Джавахарлала Неру, были срочно переведены на русский язык и изданы многие образцы древнеиндийской литературы и философии, в частности, «Махабхарата» или «Дхаммапада», абсолютно перечеркивающие, если вдуматься, марксизм-ленинизм, дарвинизм, вульгарный материализм и многое из того, что советским людям с детства вдалбливали в головы. Послабление в области идеологии ради политики было шагом явно самонадеянным. Его последствия дали знать о себе уже в ранние 70-е, в молодежной хипповой среде. Но и тогда, в самом конце 50-х, в СССР возникло небольшое число людей, серьезно заинтересовавшихся Ведантой,  йогой, медитацией, пранаямой и пратьяхарой, учением о Карме и реинкарнации. Я был среди них.

После отставки Хрущева советские люди постепенно потеряли интерес к  Индии, а тех, кто серьезно увлекся восточной философией (или, как ее стали называть, мистикой), власти начали брать на заметку – сперва негласно, а в начале 80-х, когда наши идеологи наконец-то поняли, насколько опасным для Системы оказалось древнее Знание, даже в его поверхностном освоении, борьба стала отктрытой. В Уголовном кодексе появились статьи, где занятия каратэ, целительством и йогой карались законом. Тогда это показалось мне актом отчаяния, действием выжившего из ума государства-старика, любым способом цепляющегося за жизнь. И действительно, один за другим умерли Брежнев, Черненко, Андропов. Сейчас это подзабыто, но перед так называемой перестройкой вся верхушка партии, особенно Политбюро, представляла собой геронтологический феномен, сборище дряхлых стариков.

Что касается широкой массы «простых советских людей», она на какое-то время попала под обаяние индийских кинофильмов. Особой популярностью пользовался фильм «Бродяга» с песней «Авара я». Но хрущевская оттепель миновала, дружба с Индией сошла на нет, индийское кино с его страстями и вставными песнями стало казаться наивным даже домохозяйкам и продавщицам. А у эстетствующей интеллигенции ничего, кроме иронической улыбки, не вызывало. Позднее, к концу 70-х, в коммерческих индийских фильмах музыка стала базироваться на вошедшем в моду «диско», но –  окрашенном в национальный колорит. Для европейского уха такое «диско» казалось странным, так как в голосах певцов присутствовало нечто чуждое, вибрация и отклонения от привычного звукоряда.

Я не зря все это вспомнил, поскольку в начале 80-х годов мне пришлось серьезно взяться за освоение основ индийской музыки. Мой интерес к Индии к тому времени не ослаб – наоборот, я давно общался с людьми, которые, как и я, доставали самиздатскую литературу, связанную с восточным Знанием, начиная с Вивекананды, Гурджиева, Штайнера и Блаватской, и, кончая Еленой Ивановной Рерих, Ледбитером и Анни Безант. Эти книги ходили по рукам либо в машинописном виде, либо ксерокопиями. Я доставал их через надежных друзей и держал дома. Они занимали в огромную часть книжных шкафов, о конспирации не могло быть и речи – самый поверхностный обыск привел бы к неприятностям вплоть до срока по статье «хранение запрещенной литературы». Тем более, что у меня были более опасные издания – романы Владимира Набокова, антиутопия Джорджа Оруэлла «1984», книга Евгения Замятина «Мы», «Собачье сердце» Михаила Булгакова и т.д. Откровенно антисоветской литературы, типа работ Автарханова, я дома не хранил – брал почитать и сразу же отдавал.

Таким образом, в начале 80-х у меня возникла естественная потребность ввести в репертуар ансамбля «Арсенал», ставшего профессиональным филармоническим коллективом, пьесы с элементами индийского звучания. Произошло это отчасти и потому, что в мировой практике уже существовали прекрасные примеры такого: первые опыты кларнетиста Тони Скотта, где он записался с ситаристом в проекте “Yoga Meditations», музыка американского ансамбля «Орегон» и, конечно, творчество гитариста Джона Маклафлина Махавишну – особенно с группой «Шакти». Да и вообще, вся история с британцем Маклафлином в США, где он познакомился с индийским Учителем Шри Чинмоем, который приобщил его к индуизму и свел с музыкантами, будущими партнерами Джона по «Шакти», произвела на меня огромное впечатление. Маклафлин первым продемонстрировал возможность сочетать самые современные тенденции в музыке, да и в жизни, с древними традициями Востока. Это было тем, к чему стремился и я.

Я попросил гитариста «Арсенала» Виталия Розенберга найти ситар, а перкашиониста Валерия Демина – табла. Через некоторое время эти инструменты были приобретены нами. Оставалось научиться на них играть. Я чудом напал на самиздатские источники, где были подробно изложены правила игры на индийских народных инструментах. Но уже в начале экскурса в глубины этих знаний меня постигло разочарование. Пришлось с горечью осознать, что нам никогда не овладеть истинно индийским мастерством.

Оказалось, что для игры на ситаре надо различать интервалы («шрути») в  1/22 октавы, в то время как в европейской системе октава делится совсем иначе – четверть тона равна 1/24 октавы, что чуть меньше «шрути». Для индийцев нет ничего сложного в том, чтобы различать эти интервалы, это у них в крови. Европейское ухо способно различать лишь полутона – 1/12 октавы.

Что касается табла, то выяснилось, что этот ударный инструмент, внешне напоминающий латиноамериканские бонги, также требует особых знаний и технологий изготовления. В самом начале книги о табла были изображены схемы разделения поверхности инструмента на многочисленные зоны с описанием, как и какими пальцами извлекать из них звуки. В Индии игре на табла обучаются около двадцати лет.

Я с сожалением понял: если мы и будем использовать эти инструменты, то лишь как музыкально-декоративные. Например, играть на ситаре, как на гитаре, но со свойственными ему «подтягами». А на табла придется играть как на бонго, но специфического тембра, который образуются за счет магниевой нашлепки, приклеенной в центре этого барабанчика.

"Арсенал" с ситаром. Программа настроена на индийский лад.

*   *   *

До того, как приступить к «индийскому пафосу», я уже имел опыт использования этнической музыки. «Арсеналом» исполнялись «Танец шамана» и «Желтое небо» — мои пьесы на основе пентатоники, в бурятско-китайском стиле. Были и попытки освоения славянского фольклора. В 1978 году на джаз- фестивале в Варшаве мы исполнили мою композицию «Забытая песня», где была использована старинная русская песня «Как при вечере». Также я сделал свою версию арии Марфы «Исходила младешенька» из оперы Мусоргского «Хованщина». А в 1979 году во время фестиваля «Киевская весна» «Арсенал» записал на радио казацкую песню «Как приехал мой миленький с поля» — с ансамблем Дмитрия Покровского, с которым мы были дружны и иногда вместе выступали в ДК «Москворечье». Но играть в индийском духе мы еще не пробовали.

В самом начале 80-х я написал несколько пьес, рассчитанных на ситар и табла: «Посвящение Махавишну», «Тайна» и «Свет на пути». По замыслу они должны были соответствовать древней индийской эстетике, медитативности, самоуглублению. Наш бас-гитарист Анатолий Куликов сочинил прекрасную композицию «В молчании» — для ситара и ансамбля.

А. Куликов — «В молчании» 05 — In Silence

Кроме них, в репертуаре «Арсенала» появились композиции ансамбля «Орегон» и Джона Маклафлина-Махавишну, прежде всего – «Electric Dreams» и «Lotus Feet». Мы начали исполнять эту музыку на концертах «Арсенала» в самых разных концах СССР, от Прибалтики до Средней Азии и Сибири, от Мурманска до Симферополя. Публика реагировала на неё по-разному. В городах, куда не доходил самиздат по агни-йоге, дзэн-буддизму, теософии, антропософии и другим видам эзотерики, люди реагировали вяло, ожидая привычного им джаз-рока. Но там, где имелась подготовленная публика, реакция была адекватной. Бурных аплодисментов не раздавалось, но чувствовалось, что наша тихая музыка заставила людей расслабиться и ощутить спокойствие. Если в зале провинциального города было много хиппи и вообще продвинутой, диссидентской молодежи, при исполнении музыки такого рода зажигались огоньки – палочки с благовониями, свечки или просто зажигалки. После концертов к нам подходили те, кто понимал, что за музыкой стоит гораздо большее, и у нас завязывались интересные контакты. Многое в моей коллекции эзотерической литературы попало ко мне именно из провинции.

*   *   *

Мой старый друг, дипломат и писатель Владимир Зимянин издал в 1983 году свою книгу «Джавахарлал Неру» из серии «Жизнь замечательных людей». В то же время на киностудии документальных фильмов решили снять трехсерийный советско-индийский фильм о жизни Неру. От каждой из сторон назначалось по сценаристу, режиссеру, композитору и т.д. От СССР режиссером стал Юрий Альдохин, сценаристом – Владимир Зимянин, а композитором выбрали меня, поскольку знали о моей любви к индийской культуре. Здесь не обошлось без рекомендации Зимянина, который, вдобавок, сообщил мне, что возможно, я полечу в Индию для знакомства с индийским коллегой и вообще – чтобы побольше узнать о жизни Неру. Как оказалось, это было лишь поводом для загранпоездки – ничего в индийском духе мне сочинять не пришлось, вся моя доля музыки относилась к эпизодам из жизни Неру, когда он посещал Англию, СССР и другие страны.

Я и мечтать не мог, что когда-нибудь побываю в Индии. И поверил в это лишь, получив на руки визу и билет на самолет Москва-Дели, пройдя все необходимые оформления. Володя Зимянин, не раз побывавший в Индии, дал мне много советов, на первый взгляд, странных, Например, велел взять с собой бутылку виски и маленькую плоскую бутылочку, чтобы всегда иметь этот напиток в кармане брюк. В Индии, объяснил он мне, в воде обитает амеба, которая, попадая в печень, разрушает ее. Антибиотики на нее не действуют, поскольку она не вирус. Индийцам она безвредна, а для европейцев – смертельна. Поэтому мне не следует чистить зубы с водой из-под крана, не пить напитков со льдом. А если пользоваться водой, то либо кипятить ее, либо бросать в нее кристаллик марганцовки. Но проще, как это придумали англичане, чьей колонией веками была Индия, запивать виски все, что попадает в желудок.

Кроме этого он посоветовал взять с собой на продажу советский фотоаппарат «Зенит», одеколон «Саша» и мыло «Наташа», а также для подарка литровую бутылку водки «Столичная» и большую банку черной икры, которая в Индии на вес золота. Также я получил инструкции по приобретению кожаных изделий на специальном рынке в Дели, и даже имя одного из торговцев, знающего русский язык. Все это мне пригодилось.

Впервые в жизни летел в самолете так долго – шесть с лишним часов. Мне еще повезло: рейс был беспосадочным, а не транзитным через Ташкент. В то время шла война СССР с Афганистаном и был риск, что моджахеды собьют советский лайнер, пролетающий над его территорией, американской ракетой типа «стингер». Но, об этом во время полета не хотелось думать, тем более, что мы летели ночью. Я пытался заснуть, но постоянно просыпался и вертелся, как уж на сковородке, пытаясь найти удобное положение для головы…

Наконец, самолет сел в Дели – где при выходе на трап испытал шок: на меня пахнуло жаром и влажностью, как в парном отделений русской бани. К слову, я в те времена регулярно посещал Селезневские бани, причем с компанией больших любителей попариться. Они руководили «наподдачей» пара, оперируя специальными ковшиками, добавляя в кипяток настои целебных или ароматических трав. В общем-то, я привычен к высоким температурам, но выдержать в той парной более 10-15 минут не мог. Поэтому в Индии меня сразу охватило беспокойство, близкое к панике: жара и влажность здесь будут постоянно, из индийской «парной» никуда не выйдешь.

Пройдя паспортный контроль, я вошел в аэропорт и стал ждать, когда ко мне подойдет встречающий – сотрудник организации «Совэкспортфильм». (Переночевав в представительстве этой компании, я должен был на следующий день лететь в Бомбей). Я встал посредине зала и сразу заметил, что выделяюсь из массы пассажиров цветом кожи, ростом и европейской одеждой. От мысли, что меня не найдут в толпе, не осталось и следа. И действительно, вскоре ко мне направился человек явно советского облика и представился Владимиром,  руководителем индийского отделения «Совэкспортфильма». Мы сели в его машину и поехали в Дели. По дороге он обратил моё внимание на постройки вдоль шоссе, составленные из картонных коробок, в которых перевозят холодильники и телевизоры. Они являли собой картонный город, который тянулся почти весть путь от аэропорта до города, километров двадцать. От нового знакомого я узнал, что так живут бездомные, которых в Индии около 250 миллионов.

Картонный город закончился – и вот мы в мегаполисе, населением гораздо большим Москвы. Продравшись сквозь невообразимые «пробки», мы прибыли туда, где жил Владимир с семьей – в большой двухэтажный особняк со слугами-индийцами. Мне отвели отдельную комнату, покормили, и я лег, чтобы, наконец, выспаться (в доме был кондиционер, так что я испытал немалое блаженство). Проснувшись, я разговорился с Владимиром, который, дал мне кое-какие инструкции по работе над фильмом и рассказал кое-что об индийской действительности – такое, о чем я и не представлял. В частности, он обратил мое внимание на пожилого индийца, подметавшего территорию вокруг дома. Оказывается, зарплата слуги, согласно установленной смете, составляла зарплата в двадцать рупий в день (два рубля в пересчете на советские деньги). Когда-то они наняли садовника-уборщика за такую сумму. Через некоторое время утром на работу пришел совсем другой человек. Когда его спросили, почему он здесь, тот ответил, что его нанял прежний работник. «За сколько рупий в день?» — «За десять». А еще через некоторое время появился еще один, нанятый предыдущим всего за пять рупий. Именно он сейчас и работал. Таким образом, выявилась характерная черта большинства индийцев – лучше ничего не делать за минимальные деньги, чем работать и получать больше. Я живо представил себе двух «работник», купивших себе (за десять и пять рупий соответственно) возможность кайфовать и не думать о пропитании. Ведь в то время в Индии буханка белого хлеба стоила рупию, а связка бананов – две.

Это качество их психологии несколько отличается от русской лени и уходит далеко в историю, которая у индийцев связана с Ведантой, с учением о Карме, о перевоплощениях. Многие современные индийцы – даже по-западному образованные — подсознательно уверены: чем меньше совершать поступков, тем меньше дурных последствий в будущих жизнях. Русский же лентяй, уверенный, что живет лишь раз, испытывает совсем другие чувства, отлынивая от труда, от забот и обязанностей. Я уж и не говорю о тех, кто нарушает законы, творит зло, думая, что авось пронесет. Как не вспомнить здесь цитату, на которой воспитывалось не одно поколение советских людей – о том что жизнь дается «один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы».

*   *   *

На следующий день меня отвезли в тот же аэропорт и, усадив в огромный аэробус «Jumbo», летевший в Бомбей, предоставили самому себе. Я впервые в жизни оказался в чужой стране один, без переводчика, без знания обычаев, да и английском был не силён… Моё место оказалось у окна, я мог наблюдать за тем, что делалось внизу. Небо было ясным, без туч и облаков, поэтому все, над чем пролетали, виделось, как на ладони. Увы, ничего, кроме желтой равнины под нами не оказалось, хотя я ожидал джунгли, горы и что-то экзотическое, в духе фильма «Индийская гробница». Рядом сидел мужчина, выделявшийся из массы пассажиров ростом, статью и бородой, как у Карабаса-Барабаса, чуть похожей на искусственную, и держался особенно важно. Я догадался, что это сикх, представитель особой религиозной общины. К слову, о нём я вспомнил в следующий мой приезд в Индию, когда «Арсеналу» испытал массу неудобств из-за терактов, которые сикхские сепаратисты устраивали, протестуя против отказа им в праве на собственное государство. Но об этом позже.

В Бомбее меня встретили сотрудники советского консульства, поселили  в роскошный отель невдалеке от центра, в одноместный номер с кондиционером. Первое, что в нем бросилось в глаза – стоящее на столе большое блюдо, полное экзотических фруктов и покрытое целлофаном, к которому была прикреплена визитная карточка отеля с благодарностью за то, что я у них поселился. Мне это было внове и сильно тронуло. Не распаковывая чемодана, я решил сразу же попробовать один из фруктов и выбрал самый необычный на вид. Он оказался не сладким, по вкусу ни на что непохожим. Поскольку целлофан я содрал,  тарелка осталась открытой. И когда я вернулся в номер после выхода в город за покупками, то обнаружил, что одно из яблок лежит на полу. Не придав этому значения, я положил яблоко обратно на тарелку. А перед сном, выйдя из ванной комнаты, посмотрел в сторону стола и… обомлел. У тарелки с фруктами сидела огромная крыса. Увидев меня, она, не торопясь, спрыгнула на пол и юркнула под кровать. У меня перехватило дыхание от ужаса, я не знал, что предпринять. Я не просто боюсь мышей – и особенно крыс: они вызывают у меня непреодолимое отвращение. Это врожденное, это сильнее меня, это в генах, из прошлых жизней. Собрав все душевные силы, я опустился на корточки и заглянул под кровать, чтобы попытаться выгнать ее. Крыса исчезла. Я подумал, что она ютится в матраце, и пришел в отчаяние: я где-то читал, что крысы не боятся людей и нападают на них во сне, пытаясь отгрызть нос или ухо. Я заставил себя лечь и, не гася света, накрылся с головой одеялом, подоткнул его со всех сторон. И лежал, дрожа от омерзения, пока не забылся чутким сном.

На следующее утро я решил начать как-то бороться с крысой. Прежде всего я задумался над тем, как она попала в мой номер. Осмотрев комнату, я не нашел в полу и в стенах ни одной щели. Тогда я перешел в ванную комнату – и там понял, что «в гости» она заходит через почти незаметные отверстия в коробах вентиляции. Я решил обмануть крысу. Уходя из номера, я положил яблоко на полу в ванной и оставил открытой ее дверь – в надежде выманить крысу из комнаты. Когда я вернулся, яблоко, слегка обглоданное, лежало неподалеку от места, куда я его положил. Ложась спать, я плотно закрыл  ванную и проложил полотенцами щель под дверью. Мне стало спокойнее –  хотя полной уверенности, что крыса не подо мной, не было.

А утром меня осенило: есть же способ избавиться от грызунов! Я прочел о нем в одном из популярных научных журналов, типа «Знание – сила». Какой-то «Кулибин» советовал посыпать стеклом, разбитым в порошок, места, где бегают крысы или мыши – а также напичкать им приманку. Битое стекло ранит лапки, а главное нос, важнейший орган ориентации этих животных. Поранив его, они вскоре погибают. Причем, когда с крысой такое происходит, она успевает предупредить сородичей об опасности – и они не приходят на «гиблое место»… Я спустился во двор гостиницы, нашел там битое стекло и приготовил все, как надо. Оставшиеся пару недель я жил спокойно, оставляемые мною продукты никто не трогал.

Другое приключение было связано с тем, что в чемодане, при погрузке багажа в аэропорту, разбилась моя любимая фарфоровая кружка для заварки чая, которую я всегда брал на гастроли. Зайдя в магазинчик типа наших «хозтоваров» (он был рядом с отелем), я ничего похожего на мою кружку не нашел – лишь сувенирные, крохотные и очень дорогие. А денег у меня было в обрез. Тогда я решил заменить кружку стаканом в номере гостиницы. Но когда я попытался вскипятить в нем воду, процесс занял массу времени. По двум причинам: в Индии напряжение вместо 220 вольт – 110 или 127; во-вторых, вода, закипев в верхней части стакана, почему-то долго не могла закипеть и внизу, во всем объеме. А кипяченая вода была необходима и для чая, и для полоскания зубов: иначе подхватишь амебу, и конец здоровью.

Также выяснилось, что питаться я должен за свой счет. Сопоставив цены в ресторане отеля и свои суточные, я понял, что больше двух-трех дней в нем не прокормлюсь. Дешевых кафе или фаст-фудов вокруг отеля не оказалось. Правда, на каждом шагу, прямо на улицах, располагались жаровни и лотки, где можно было купить разную национальную пищу, приготовленную у вас на глазах. Но она была настолько необычной на вид и готовилась в таких антисанитарных условиях, что я решил питаться в номере гостиницы. Для этого я отыскал поблизости нечто вроде супермаркета, правда, с индийским уклоном, и накупил там сыра, яиц и хлеба. Оставалось сварить яйцо в стакане, и съесть его с сыром, фруктами, прекрасным мягким хлебом, запив все это чаем. Кстати, готовить пищу я никогда не любил, поскольку мне кажется невкусным то, что я приготовил сам. Даже яичница-глазунья, поданная женой на завтрак, для меня вкуснее, чем если бы я её сам поджарил. Посему я старался никогда не подходить к плите. Но уж как сварить яйцо, я знал: держать его в кипятке не менее пяти минут, чтобы не получилось всмятку – я с детства брезглив к пище, неприятной на вид. Из-за этого, скажем, сало, я никогда не брал в рот, не знаю его вкуса. Не могу без отвращения видеть потроха, терпеть не могу всего, что пахнет рыбой. Здесь, думаю, виноват детский сад, где нас пичкали плохим рыбьим жиром, который мы заедали кусочками черного хлеба, посыпанными солью. Бабушка, главная моя кормилица в детстве и юности, расстраивалась, что я разборчив в еде, и называла меня «привередой». Отец, ученый-психолог, относился к этому философски, найдя мне научное название «невротик» (Это было вторым по счету отцовским определением типа моей психики. Первое – «гиперкинез», он сделал в самом раннем моем детстве, когда я весь день, стоя в кроватке, ни на секунду не останавливаясь, прыгал на месте. Я и сейчас ловлю себя на том, что, например, с кем-то разговаривая, двигаю носком ноги – в такт звучащей в мозгу мелодии.)

До сих пор не могу без улыбки вспоминать, как варил яйцо в гостиничном стакане, узком и высоком. Доведя воду до кипения и вынув кипятильник, я бросил в него сырое яйцо, тут же опустил кипятильник в воду, засек пять минут, стал ждать. Яйцо, упав на дно стакана, лопнуло, из трещины в скорлупе потек белок, мгновенно сворачиваясь в кипятке в толстую нить и наматываясь вокруг кипятильника. И так, пока из яйца не вытек весь белок… Выдернув кипятильник из розетки, я вылил кипяток из стакана в раковину, достал яйцо. И увидел, что внутри скорлупы – лишь маленький шарик сварившегося желтка. Зато кипятильник покрылся толстым слоем вареного белка, который прикипел настолько прочно, что мне понадобилось немало времени и усилий, чтобы привести свой кипятильник в прежнее состояние. Следующее яйцо я сварил с учетом печального опыта, осторожно опустив в еще холодную воду в стакане. Но все равно это заняло массу времени, поскольку советский кипятильник в индийских условиях нагревался раза в два дольше.

Перспектива обещала быть не радужной. Есть на улице, в передвижных закусочных, я не рискнул. Еда в ресторане была не по карману. Готовить в номере оказалось сплошной морокой. В конце концов, я стал питаться в столовой нашего консульства, находившегося, правда, в отдаленном районе огромного и незнакомого мне города.

Постепенно жизнь налаживалась. Каждое утро за мной присылали машину и везли на совещание в кинокомпанию, снимавшую наш фильм. Там я познакомился с режиссером-индийцем, а также с композитором от индийской стороны — немолодым, солидным человеком, сдержанным и хорошо говорящим по-английски. Как мне сказали, он достаточно известен в Индии, сочиняет симфоническую музыку европейского типа, являясь большим поклонником творчества П.И.Чайковского. Композитор пригласил меня к себе в дом на обед. Квартира его, расположенная в многоквартирном доме с охраной была, по индийским меркам, роскошной. Он проживал со слугой, который, согласно принятым в Индии правилам, ночью спит на коврике, постеленном на лестничной клетке рядом с дверью хозяина квартиры. Не исключено, что образ жизни этого композитора был схож с тем, который приписывают Чайковскому.

Войдя в его квартиру, я достал из сумки взятые с собой русские сувениры:  литровую бутылку водки и баночку икры – и хотел, было, вручить ему. Его реакция оказалась неожиданной. Он стал упорно отказываться, говоря, что не может принять столь ценные подарки. Мне показалось, что он притворяется, но позднее я узнал, что в Индии черную икру могут позволить себе лишь очень богатые люди, а главное, что там существует обычай – отвечать подарком на таком же уровне. Тем не менее, мне удалось навязать ему свои дары – после того, как он  убедился, что ответных даров я не ожидаю.

Все, что касалось моего участия в работе над фильмом, я узнал за первые три-четыре дня совещаний в офисе кинокомпании, в которых с нашей стороны участвовали режиссер Юрий Альдохин и я, а с индийской – также режиссер и композитор ленты, плюс продюсеры студии, ее менеджеры и т.п. Увлекаясь, они часто переходили с английского на свой родной язык, забывая о нашем присутствии. Мне запомнилась одна деталь из этого, в общем-то, праздного времяпрепровождения. Через каждые полчаса дверь в кабинет, где мы заседали, без стука отворялась, и входил мальчик-слуга с подносом. На нем стояли невысокие тонкие стаканы (такие я встречал только в Баку), в которых был чай с молоком – каждый брал стакан, мальчик уходил. В России чай с  молоком, во-первых, бледный, во-вторых, теплый. Здесь же англичане научили индийцев пить чай по-своему: темно-коричневого цвета и очень горячим. Готовят его так: в стакан на три четверти наливают горячую крепкую заварку и доливают вскипяченным молоком. Напиток, как я убедился, идеально утоляет жажду.

После нескольких таких совещаний началась, так сказать, работа. Для меня она свелась к редким посещениям частных квартир сотрудников этой студии и пространным беседам на самые разные темы. В России это называется «пойти в гости», на Западе — «пойти на прием». На этих приемах я старался показать, что неплохо знаю историю Индии, заводил разговоры об индийской философии, ожидая удивления и хотя бы одобрения. Но эти темы почему-то не очень интересовали большинство моих собеседников. Они вежливо слушали мои рассуждения по поводу древних восточных знаний, кивали в ответ – и всё. Я даже подумал, что понимаю в индийской мудрости, а главное – интересуюсь ей гораздо больше, чем мои местные коллеги по фильму.

День за днем я все больше узнавал о материальной и духовной жизни современной Индии. Идя днем по самым оживленным улицам в центре Бомбея, можно было наткнуться на людей, мирно спящих на тротуарах. Причем, это были не бродяги, не неряшливо одетые, пьяные и обросшие бомжи. К моему удивлению, среди них я во множестве видел опрятно одетых и абсолютно трезвых. Особенно врезалась в память пожилая пара, муж с женой, мирно спавшие в тени дома, на тротуаре, прямо под ногами прохожих. Оба были в белоснежных национальных одеждах, от них исходили благородство и спокойствие. В Индии, насколько я знаю, официально проживают 750 миллионов человек. Плюс неучтенных, не прошедших перепись – около 250  миллионов, больше, чем население России. Так что, добровольная нищета – один из неистребимых признаков жизненного уклада в этой стране. Характерно, что Индира Ганди в бытность премьер-министром, чтобы как-то вывести Индию из такого положения, выделила из государственного бюджета огромные средства на постройку новых фабрик и заводов. Это позволило бы сотням тысяч индийцев работать и зарабатывать, а не скитаться без дела. Заводы построили, но они пустуют: население осталось равнодушным к инициативе премьер-министра.

*   *   *

…Перед самой поездкой в Индию мой друг Володя Зимянин рассказал мне о сотруднике советского консульства в Бомбее, который до этого был нашим разведчиком в США, проводил там важные операции. Его засекли, арестовали и выменяли, как это нередко случалось, на американского «коллегу», пойманного в СССР. После чего послали в Индию, поработать дипломатом невысокого ранга, а по сути – отдохнуть. Я позвонил ему, и он сразу же пригласил меня к себе. А когда он заехал за мной на машине, я понял, почему Володя называл его «советским Джеймсом Бондом». Передо мною предстал не просто идеальный сложенный человек – от него исходило обаяние, которое не сымитировать, даже пройдя школу дипломатической практики. .

2005 год - Зимянин и Фомичев неожиданно встретились на моем юбилее в клубе "Форте"

В Индии, оказавшись на какое-то время не у дел, он явно скучал. Моё прибытие стало для него нежданным развлечением. Я понял это по энтузиазму, с которым он предложил мне целый ряд мероприятий, ближайшим из которых было посещение ресторана в компании местного миллионера. Он сказал, что «пасет» его – правда, в каком смысле, я так и не понял. Миллионер оказался довольно молодым, полноватым, явно скучающим коротышкой, окруженным свитой помощников, друзей и прихлебателей. Поднявшись на крышу самого дорогого в Бомбее отеля, где располагался ресторан, мы прошли между двух рядов кланявшихся нам сотрудников заведения и его хозяев. Я понял, что миллионер здесь – постоянный и желанный посетитель. Мы расселись за длинным столом, на каждого из нас сразу же образовалось по официанту – все они были вышколены, внимательны и услужливы. Я, привыкший к хамству советских работников общепита, почувствовал себя на седьмом небе. «Советский Джеймс Бонд» помог мне с заказом – точнее, сделал его за меня. И начался пир. В числе блюд было мясо лобстера, жареное с сыром – ни до, ни после этого ничего я вкуснее не ел. Множество закусок и салатов исчезали со стола недоеденными, стоило отвлечься на общение с соседом по столу – официанты, стоявшие за спиной у каждого, мигом заменяли чем-то новым. Но лобстера я унести не позволил…

Если для меня  такой пир был событием по тем временам исключительным, то глава этой трапезы явно скучал. Иногда ему подносили телефон, и он вел какие-то деловые переговоры. Но чувствовалось, что ему вообще не интересно жить, имея все, что пожелаешь. Впервые я соприкоснулся с жизнью миллионера и увидел воочию, что счастье – не в богатстве.

На сцене появился оркестр и начал играть – тихо, не привлекая внимания. На него среагировал лишь я, поскольку вопрос «кабацкой музыки» всегда был для меня особым и даже болезненным. В Советском Союзе простая – а, бывало, и интеллигентная – публика, относилась к джазменам как к ресторанным лабухам. В их сознании джаз приравнивался к кабацкому искусству. Я потерял немало друзей, талантливых джазменов, после того, как они ушли в «кабак», зарабатывать деньги на «парносах». Эта, кажущаяся легкой, жизнь затягивает, а главное – убивает талант импровизатора, человека, который «давит» на слушателя своей энергией, требуя, чтобы его слушали. А в ресторане, напротив,  нужно быть незаметным и услужливым, развлекая подвыпившую публику.

…Присмотревшись к оркестру того ресторана, я  с удивлением заметил, что он представляет собой копию джазового состава – как по одежде, так и по репертуару. Молодые индийцы, одетые в смокинги с бабочками, исполняли популярные американские мелодии и песни на английском языке, никаких индийских мотивов я не услышал. Исполнение было немного ученическим, но добросовестным и, в общем, профессиональным, хоть и гораздо ниже уровня советских джазменов. Когда у оркестра начался антракт, я прошел в их комнату за кулисами и познакомился с музыкантами – поразительно скромными и приветливыми людьми. Из разговора с ними я понял, что они  чувствуют себя в Индии как белые вороны, что работу найти очень сложно, поскольку на западную музыку, а особенно джаз, спроса почти нет. Когда подошло время следующего «заезда», они извинились и поскорее пошли на сцену, опасаясь, что главный посетитель будет недоволен задержкой. Они так и играли до конца вечера: красиво, тихо, никого не беспокоя. И никто под их музыку не танцевал – в  зале не было ни одной женщины…

Кстати о женщинах. На улицах Бомбея я нередко обращал внимание на проходивших мимо индийских девушек и женщин. И отметил два типа нарядов, в которых они появляются в общественных местах. Один – индийские сари и прочее, соответствующее этой одежде. Другой вариант – западная одежда, которую носят, очевидно, студентки и старшие школьницы, а также незамужние женщины. Поинтересовавшись у одного из индийцев, насколько легко идут местные девушки на контакт, я узнал, что в Индии живы древние моральные устои, согласно которым случайные знакомства исключаются. Нечто подобное бытовало в СССР в начале 50-х годов, когда я был заядлым «кадрильщиком». Тогда, спросив на улице у понравившейся девушки: «Как Вас зовут?», чаше всего в ответ слышалось: «Отстаньте, я не такая!» или «Я на улице не знакомлюсь!» А если приставание продолжалось, то и: «Отстань, псих ненормальный!». После чего желание познакомиться исчезало. Как показала практика, уличные знакомства чаще всего были неудачными, длились недолго. Так называемые «романы» возникали, как правило, на вечеринках в своих компаниях, а также на танцевальных вечерах в институтах, где подбиралась молодежь одного круга. Я быстро это понял и прекратил практику уличных знакомств. А позже, когда я начал играть на студенческих вечерах и полуофициальных концертах, приобретя определенную популярность, проблема «кадрежа» отпала сама собой.

*   *   *

Первое знакомство с Индией было неоднозначным – увиденное меня во многом разочаровало. Мне пришлось столкнуться с поразительной нищетой и с не менее поразительной тягой к деньгам, к рупиям. На каждом шагу донимали люди, обвешанные досками с прикрепленными к ним десятками часов,  солнцезащитных очков и т.п. – все это стоило копейки и имело крайне низкое качество. Но еще более назойливыми были многочисленные нищие. Меня еще до поездки предупредили, что нищим в Индии подавать нельзя, иначе будет трагедия. Я тогда, признаться, не понял, почему, но на месте все стало ясно. Предположим, тебя растрогал мальчик-калека, и ты дал ему пару рупий. Тут же, откуда ни возьмись, вылетает ватага мальчишек, устраивет жестокую потасовку, пытаясь завладеть тем, что ты пожертвовал. Рупии переходят к тому, кто проворнее или сильнее, ватага разбегается, а мальчик, облагодетельствованный тобой, остаётся ни с чем, но изрядно побитый. Еще я обратил внимание на то, что среди малолетних попрошаек много настоящих калек – безруких, безногих, ползающих по земле или прыгающих как паучки. Оказалось, в многодетных нищих семьях по крайней мере одного из детей уже в младенчестве делают калекой, чтобы он, когда немного подрастет, кормил подаянием всю семью. Ему отрубали ручку или ножку, а то и ломали позвоночник – и получались вот такие «кормильцы».

Впрочем, в Индии мне дважды пришлось столкнуться с формой вымогания денег, выглядевшей как работа – ненужная, но вызывающая уважение. Однажды, когда мы с Юрием Альдохиным стояли на балюстраде около отеля и любовались огромными океанскими волнами, набегавшими на грязный и пустынный пляж, я почувствовал, что меня кто-то дергает за шорты. Посмотрев вниз, я увидел мальчика лет четырех-пяти, повторявшего что-то непонятное. Я подумал, это очередной нищий, но, увидев висящий на нем объемистый баул и прислушавшись, что он произносит этот мальчик, поняли, что это чистильщик ботинок – в США таких зовут «Shoe shine Boy». Мальчик, как попугай, повторял одну и ту же фразу: «Шушайн, шушайн, шушайн!..», что означало: «Чищу ботинки до блеска!». И, когда до нас с Юрой дошло, кто этот малыш, мы дружно захохотали. Дело в том, что из-за сорокаградусной жары ботинок на нас не было – были «вьетнамки», шлепанцы с перемычкой между пальцев. Но мальчику такое было не важно: его работой было предложить услугу – и получить за это деньги, которые мы ему тут же дали.

Или другой случай. Присланная за мной машина по дороге в студию застряла в обычной для Бомбея пробке, двигаясь «в час по чайной ложке». И вдруг, в этом море раскаленных и постоянно гудящих автомобилей, перед нами  возникло видение… между автомобилями, чуть возвышаясь над капотами, шло существо, напоминающее ангела: девочка лет шести, небесной красоты, одетая в белоснежное платье, с венком на голове, похожим на нимб. Она несла в руках связку веночков из белых цветков. С достоинством, отбрасывающим саму мысль о милостыни, она предлагала купить этот товар, абсолютно не подходящий к вони бензина и нервозности водителей, жмущих на клаксоны… Я купил у нее веночек, почему-то не опасаясь, что мои деньги отнимут.

*   *   *

Мой коллега, индиец-композитор совместного фильма о Неру, оказался человеком совсем не бедным, Это я понял, когда он взял меня с собой на подпольный рынок антиквариата в одном из районов Бомбея. Он предупредил меня, чтобы я не брал с собой ничего ценного, никаких денег и документов, поскольку это место кишит ворами. Мы приехали на такси в район каких-то трущоб, одноэтажных бараков. Зайдя в первый из них, я почувствовал себя как в сказке, где герой попадает в тайную комнату с драгоценностями. Там было столько старинной мебели, изделий из бронзы, стекла, мельхиора, люстр, драгоценных безделушек, что мне стало не по себе. В Москве я постоянно посещал комиссионные магазины, но такого изобилия не встречал. Мы посетили еще несколько подобных бараков, и везде моего коллегу встречали приветливо, как старого и надежного клиента-коллекционера. Я было подумал, что он решил отблагодарить меня за икру и водку, привезенные из Москвы, но мой новый друг оказался прижимист. Вместо того чтобы подарить мне какой-нибудь сувенир, он решил отделаться услугой – впрочем, она в результате оказалась для меня более ценной, чем любая дорогостоящая вещь.

…Из наших бесед с ним я понял, что он занимается йогой, что побудило меня рассказать о живом интересе к этой теме. Поначалу он на это не среагировал, что меня несколько покоробило. Но затем, в один из дней, без какого-либо повода с моей стороны, предложил познакомиться с его Учителем. Мы приехали в один из самых дорогих отелей Бомбея и поднялись на лифте к апартаментам, на двери которых была табличка с именем жильца, чего я раньше не встречал. Нам открыла женщина – скорее всего, прислуга – и попросила подождать, так как Учитель занят. А через некоторое время к нам вышла старушка уже в том возрасте, когда не ясно, сколько ей лет – семьдесят пять или девяносто пять. Она оказалась Учителем йога-композитора, а апартаменты, как я узнал, были ашрамом (обителью, в данном случая – штаб-квартирой общины) Свами Сарасвати, последователя Йогананды, ученика самого Рамакришны. Также я узнал, что эта женщина – не просто йог высокого ранга, она еще и пресс-атташе ашрама.

Услуга моего коллеги состояла в том, что я мог пообщаться с ней, а также получить бесплатно массу литературы по йоге, издававшейся на средства ашрама. Я не преминул воспользоваться такой возможностью, понимая, что она представляется раз в жизни. В самом начале нашей беседы она спросила, кто я, откуда, и что бы я хотел узнать. После того, как ей стало известно, что я музыкант из Советского Союза, что заниматься йогой в нашей стране трудно и даже небезопасно, она дала мне ряд советов, которым я следую по сей день.  Из них мне стало постепенно ясно, что йога, в ее практическом смысле, состоит в том, чтобы правильно и добросовестно делать то, к чему у тебя есть тяга, способности, талант. Когда я дую в свой саксофон – это и есть моя пранаяма, когда импровизирую или сочиняю музыку – пратьяхара. Мой непреодолимый интерес к знаниям в разных областях – это и есть джнани-йога. А что касается бхакти-йоги, то она полностью совпадает с христианскими идеями любви к ближнему. В этом смысле я уже давно пытаюсь не озлобляться в ответ  на оскорбления, не обижаться на грубость, не мстить – вопреки тому, чему меня учили в школе. В основе советской педагогики, в принципе, лежали слова из Максима Горького: «Человек – это звучит гордо!» и Владимира Маяковского: «У советских собственная гордость!». Слова, казалось бы, правильные идеи, но, если вдуматься, гордость по-советски противоречит христианскому отношению к людям. Эта «самость» – качество, неприятное как для окружающих, так и для самого себя. Я-то это точно знаю, испытал на собственном опыте. С детства я был страшным эгоистом – папа даже называл меня «Пуп Земли». А в студенческие годы, после приобщения к индуизму и попыток стать верующим христианином, я психологически как бы раздвоился. Умом я все правильно понимал, а эмоционально оставался прежним, рефлекторно не мог мириться с поступками окружающих, задевавшие мою гордость. Это сравнимо с рефлексами тела – например, с морганием, когда в глаз попадает соринка. Но постепенно я научился предвосхищать неприятные события и относится к ним «по-философски». Иногда такое получается, иногда нет, но, надеюсь, что  в следующей жизни избавлюсь от гордыни окончательно. При этом не стоит забывать, что древнее Знание  учит: чтобы возлюбить ближнего своего, надо уважать и ценить самого себя как творение Божие. Без этого невозможно правильное отношение к  другим Его созданиям. Такая любовь к себе – отнюдь не эгоизм, а первый шаг к  духовному совершенствованию.

После этого посещения Индии у меня развеялся миф о её непременной красоте. Я увидел нищету, грязь, стремление к материальным ценностям, отсутствие интереса к Знанию. Узнал, что вне больших городов, таких как Дели и Бомбей, существуют ашрамы, очаги веры, но они отделены от потока жизни, и в основном рассчитаны на иностранцев, приезжающих для самосовершенствования. Об этом говорит тот факт, что литература по вопросам духовного развития, подаренная мне той старушкой, была на английском языке.

Другим сильным впечатлением от первого контакта с реальной Индией было то, что в ней я почти не сталкивался с проявлением злобы. До поездки мне приходилось общаться с индийцами в СССР, и я заметил, что их отличала особая мягкость, которую  можно было принять за хорошее воспитание, либо за часть дипломатического этикета. А уже в самой Индии я понял, что это национальная черта характера, связанная с врожденным, не всегда осознаваемым духовным Знанием. Доброжелательность там исходит даже от уличных торговцев, не знающих ничего о Веданте. У них в крови, на генном уровне заложены программы поведения, базирующиеся на учении о Карме и реинкарнации. В Индии совсем иное, чем у нас, отношение к смерти, — а, значит, и к жизни. Человек, уверенный, что живет не в последний раз, планирует свое земное пребывание, исходя не из тактики одной жизни, а  из стратегии будущих воплощений. Не пытаясь любыми способами достичь славы, богатства, могущества, он откладывает эти цели на будущие жизни, не опережает события, не нарушает космические законы развития. Пожалуй, это и было для меня главным выводом из моего первого визита в Индию.