Под боком у Кремля

      То, о чем я расскажу, произошло на пустыре, который некоторое время существовал прямо рядом с Красной площадью. Можно сказать, под боком у Кремля. Меня, при всем моём рационализме, в молодые годы постоянно тянуло на отчаянные поступки, подчас с риском для жизни. Объяснением этого может быть только мое пижонство, идущее от желания доказать жлобам, что я, со своим знанием джаза, любовью к авангарду, обэриутам и прочему – и здесь лучше них. Это, конечно, было проявлением гордыни, которая осуждается всеми духовными учениями. Такое я осознал гораздо позднее, но в те годы с удовольствием рисковал – например, изображал из себя альпиниста, взбираясь в Крыму на отвесные скалы безо всякой страховки, купался в шестибалльный шторм в Хосте, на виду у всей толпы, стоявшей на набережной. При этом я понимал, что делаю страшную глупость, но совладать с собой не мог – пижонство было главнее.

В 1958-м году, будучи студентом Московского архитектурного института, я в очередной раз влип в приключение, которое могло закончиться неизвестно чем. Кстати, одна моя близкая подруга тех лет с нескрываемой завистью называла меня «везунчиком» — во что я склонен был поверить. Правда, в дальнейшем, когда со мной начали случаться неприятные и неожиданные вещи, которые можно было объяснить лишь невезением, я от этого прозвища мысленно отказался. Но в эпизоде, который хочу вспомнить, мне явно повезло.

Историю архитектуры в нашем институте преподавал профессор Акимов, уникальный знаток всего, что связано с архитектурными памятниками Москвы, Санкт Петербурга, Киева и других крупных городов Российской империи. Я убедился в этом, проведя вместе с сокурсниками месяц в Ленинграде на так называемой «ознакомительной практике». Акимов рассказывал нам не только о том, кто и когда построил тот или иной дом или собор. Самым интересными  были подробности жизни обитателей дворцов и особняков, представителей высшего света. Это были типичные великосветские сплетни – откуда он их черпал, до сих пор для меня загадка. На лекциях в стенах института он также  сообщал нам редчайшие сведения, далеко выходившие за рамки учебного курса. Студенты любили его, что по отношению к «препам» было редкостью.

В теплые солнечные дни Акимов иногда проводил занятия на натуре, выводя весь курс на улицы Москвы, и рассказывая о памятниках столичной архитектуры. Так, например, однажды он повел нас к Манежу, развернул лицом к гостинице «Москва» и попросил внимательно посмотреть на её фасад. И мы увидели, что, вопреки законам архитектуры, он не симметричен. Его правая и левая части в некоторых деталях отличались друг от друга. Заметить эту несуразицу можно было только издали – да и то, если знать о ней. Оказывается, когда Сталину принесли на утверждение проект гостиницы, он одобрил его, поставив размашистую подпись на огромном листе ватмана с изображением этого здания. Причем, расписался он прямо на осевой линии, проведенной по центру листа, и отделявшей вариант фасада номер один от варианта номер два. Они отличались друг от друга некоторыми деталями. В случае с симметричным фасадом архитекторы изображают оба варианта на одном чертеже – такова традиция. И подпись ставится на варианте, признанном лучшим – как эго утверждение. Сталин этого не знал и подписал как бы сразу два варианта проекта. И никто из присутствовавших там высоких начальников не рискнул вмешаться, боясь указать вождю на его ошибку. В итоге весь этот идиотизм был зафиксирован в камне. Подобных случаев Акимов знал множество и с радостью делился с нами.

Гостиница "Москва"

И вот однажды он решил показать нам уникальный четырехэтажный жилой дом, единственный в России, построенный в итальянском стиле без  единой лестницы. Дом этот имел в плане форму буквы «О», а по внутренним его стенам проходил винтообразный пандус, позволявший перемещаться с  этажа на этаж. Сооружение, прямо скажем, нелепое, но тем и интересное. Сохранился этот дом рядом с Красной площадью – на огромной территории, огороженной деревянным забором, на стройплощадке очередной сталинской «высотки». Ко дню смерти вождя в Москве уже были построены семь таких зданий, получивших название «сталинские высотки». Самые известные из них: МГУ, здание МИДа на Смоленской площади, дома на площади Восстания, и на Котельнической набережной, гостиница «Ленинградская» у «трех вокзалов». Они составляли особый замысел Сталина, решившего оставить о себе вечную память в виде комплекса таких «высоток», полностью подавив ими образ Кремля. Последняя, восьмая 32-этажная «высотка» должна была встать в прямо рядом с Красной площадью, в Зарядье, историческом районе старой Москвы.

Восьмая высотка в Зарядье

Известно, что Сталин был не одинок в своих амбициях.

Еще в 30-е годы Адольф Гитлер, считавший себя не только художником, но и архитектором, принял участие в проектировании пантеона «Volkshalle»

Volkshalle-фасад

 

Volkshalle-вид изнутри

для будущего генплана Берлина. Фюрер был убежден, что к 1953 году весь мир будет представлять собой тысячелетний Третий Рейх.

План Берлина к 1953 году

Автором проекта был Альберт Шпеер, персона из самого ближнего круга Гитлера,  с 1934 года – его личный архитектор, а с февраля 1942-го – министр вооружения Германии. Согласно воспоминаниям Шпеера, его мастерскую Гитлер расположил в помещении, соединенном с рейхсканцелярией через  потайную дверь. В свободные минуты фюрер проходил к Шпееру, и они обсуждали детали будущего проекта. Здание «Volkshalle» предполагалось самым высоким в Европе. И когда Гитлеру доложили, что Дворец Советов, который должен был строиться в Москве на месте снесенного Храм Христа Спасителя, будет на несколько метров выше, Гитлер пришел в ярость.

Дворец Советов-проект

Предполагают, что именно это ускорило решение Гитлера напасть на Советский Союз, а после победы снести и затопить Москву, стерев её с лица земли..

В 1949 году архитектор Д.Н.Чечулин спроектировал восьмую «высотку» — и её начали строить. Ко дню смерти Сталина в 1953 году была проделана огромная работа по закладке нулевого цикла: вырыли котлован для фундамента в несколько этажей – фактически  возвели гигантское  подземное сооружение. После смерти Сталина строительство было заморожено. И лишь в 60-е годы было принято решение возвести на этом готовом фундаменте здание гостиницы «Россия».

Гостиница Россия

А в конце 50-х на этом месте был заброшенный пустырь со с полузатопленными подземными сооружениями. Ради восьмой «высотки» в Зарядье было снесено множество исторических памятников XVI – XVII веков в Но на огороженной территории стройплощадки чудом сохранился тот самый памятник итальянской архитектуры. Его вскоре должны были снести – и Акимов хотел успеть нам его показать. Профессору была известна лазейка в деревянном заборе – через нее мы все пробрались в это не сильно охраняемое место. Выглядело оно, мягко говоря,  неприятно – типичная «мерзость запустения». Земля заросла бурьяном, повсюду валялся строительный мусор, торчала ржавая арматура предполагаемых железобетонных фрагментов здания. Местами виднелись огромные дыры – входы в участки фундамента, на глубине затопленного водой. Проведя нас мимо этого ландшафта, напоминавшего кадры из военных фильмов, а местами соперничавшего с иллюстрациями Гюстава Дорэ к поэме Данте Алигьери «Ад», Акимов указал на то, ради чего мы сюда пришли…

В дальнем углу гигантской стройплощадки приютился дом из красного кирпича, не приметный снаружи, но необычный, если смотреть из его внутреннего дворика. Чтобы ознакомить нас с его конструкцией, Акимов предложил  подняться по пандусу на один из верхних этажей, предупредив, чтобы мы держались ближе к стене, поскольку пандус может обвалиться. И когда мы пошли по нему… из квартир на этажах начали выползать люди, напомнившие мне персонажей из пьесы Горького «На дне». Сейчас мы свыклись с «бомжами», а в советские времена даже понятия такого: люди  «без определенного места жительства» были, то наличие их тщательно скрывалось – в стране победившего социализма, согласно его теории, бездомных не было и быть не могло.

Оказалось, в этом заброшенном доме, где давно отключили все виды коммуникаций, где не было стекол, воды, электричества, не работала канализация – в нем нашли пристанище бездомные, убогие и больные люди. А также уголовники – с пронзительным, хитрым взглядом, знакомым мне со времен дворового детства.

Когда мы, экскурсанты, спустились во внутренний двор, многие из обитателей дома вышли к нам попросить еды, воды или закурить. Вели себя недобро, но к агрессивным действиям не переходили: нас было больше, чем их. Я помню, насколько меня поразило, что рядом с Кремлем, в центре столицы, существует такое, о чем расскажешь – не поверят.

…А через несколько недель мне понадобилось охмурить очередную девушку. И я не придумал ничего лучше, как провести ее на ту самую стройплощадку. В тот период моей холостяцкой студенческой жизни меня больше всего интересовали наивные студентки младших курсов московских вузов, из интеллигентных семей. Как правило, это были девственницы, но в мои планы секс не входил. Более того, я боялся доводить свои отношения с ними до интимных – у меня уже был печальный опыт с лишением невинности одной знакомой: потеряв ее, она так влюбилась в меня, что я годами вынужден был избегать ее обожания и преданности. Единственным выходом из созданного мною же положения, было жениться на ней – в  том возрасте это представлялось абсолютно невозможным. А для удовлетворения моих физиологических потребностей существовали опытные,  независимые, ни на что не претендующие «чувихи» из прежнего бродвейского круга проверенных «кадров». Чаще всего, они были несколько старше меня.

В случае с юными студентками я преследовал иную цель. Мне хотелось завладеть девичьим вниманием, полностью влюбить в себя. Это были своего рода психологические эксперименты, в какой-то степени недобросовестные, поскольку я заранее знал, чем это все закончится, а они и не предполагали. Мне очень нравилось часами ходить с какой-нибудь девушкой вдоль Бульварного кольца и рассказывать всё, что я знал о джазе, о художниках-абстракционистах, о модных западных писателях и поэтах. Надо сказать, что в начале хрущевской оттепели мало кто имел возможность получать информацию обо всем модном и зарубежном. Поэтому мои познания поражали воображение любознательных девиц. А если я видел, что все это ей не интересно – я сам тут же терял к ней интерес.

Но в случае, о котором идет рассказ, мне лишь предстояло завоевать внимание одной из девиц, поразив ее воображение чем-то необычным – я уже знал, чем. И когда мы встретились солнечным весенним днем в центре Москвы, я спросил, не хочет ли она пощекотать нервы в опасном месте неподалёку. К этому она отнеслась с недоверием: чтобы днём, в центре Москвы, рядом с сотнями прохожих, нашлось такое место!.. Но, как я понял, она ничего не имела против. И вот мы пошли мимо Ильинских ворот, вниз мимо площади Ногина (ныне Варварские Ворота), к забору, который тянулся вдоль всей левой стороны улицы Степана Разина (ныне Варварка) вплоть до Красной площади. Когда мы подошли к тому самому месту в заборе, где, отодвинув одну из досок, можно было пройти на территорию пустыря, я еще раз спросил девушку, не боится ли она. И предупредил ее, что после того, как мы туда попадем, с нами может случиться что угодно, поскольку никаких милиционеров там не бывает. Она несколько заколебалась, но, как комсомолка, воспитанная на лучших образцах советской юношеской литературы типа «Молодая гвардия», все-таки согласилась. Совершая этот, в общем-то, идиотский поступок, я прекрасно понимал, что иду на риск, подвергая, к тому же, реальной опасности свою наивную знакомую. Отодвинув доску, мы попали в этот «затерянный мир». Отдаляться от забора, за которым – безопасный мир, не было никакого желания. Тем не менее, я обязан был показать спутнице хоть что-то впечатляющее, а для этого надо было углубиться в эту территорию хоть на какое-то расстояние. Я постоянно оглядывался по сторонам, надеясь, что никто из мрачных обитателей этого места нас не заметит, не причинит нам зла. Моя тревога передалась девушке. Быстро осмотрев «красоты» брошенной стройки, мы с облегчением покинули это инфернальное место. Я почувствовал, что моя знакомая оценила необычность приключения: уж больно ярким был контраст между беспечным настроением людей, гулявших по залитой солнцем Москве, и мраком прямо за этой оградой. Можно считать везением, что за ней нам никто не встретился – иначе последствия могли быть самые непредсказуемые. (Позднее, когда началось строительство гостиницы «Россия», я узнал, что при осушении её фундамента в его помещениях нашли найдены полуразложившиеся трупы.) Некоторое время я даже гордился рискованным перформансом, проведенным мною. Но позднее пересмотрел отношение к этому поступку – впрочем, как и ко многому в своей прошлой жизни.

Что касается профессора Акимова, то недавно из книги Эдварда Радзинского о Николае Втором я узнал, что в число лиц, имевших отношение к расстрелу царской семьи в 1918 году, в подвале дома купца Ипатьева, в городе Екатеринбурге, входил и наш преподаватель истории архитектуры. У меня до сих пор не вяжется его образ интеллигентного, тонкого и высокообразованного человека с тем, кто участвовал в кровавой расправе. Вот такие повороты судеб возможны в государстве российском.