Случай на катке Динамо

В конце 40-х для большинства московских мальчишек слово «канады» имело особый смысл. Это было название несбыточной мечты – особых коньков, на которых так лихо, абсолютно по-новому, катались профессионалы, мастера из недавно открывшегося нам мира канадского хоккея.  И вот 1950-ом  году, когда я учился в девятом классе,  я случайно узнал от кого-то, что завтра в магазине спорттоваров «Динамо» на улице Кирова (ныне – Мясницкая), будут продавать «канады» — и с ночи занял в него очередь… Когда магазин открылся, вся толпа, уже не соблюдая никакой очередности, ринулась внутрь, к прилавку, где сначала надо было выписать чек, поскольку комплектов было ограниченное число. У прилавка возникла невообразимая давка, но мне чудом удалось получить этот самый чек. Так я стал счастливым обладателем первых «канад» советского производства.

С этого момента моя жизнь заметно преобразилась. Я почувствовал себя счастливейшим обладателем редкой вещи. Заодно реальное подкрепление получила моя врожденная тяга к пижонству: наконец-то стало возможным «ходить» на канадах точно так, как это делали настоящие хоккеисты – закладывать крутые виражи, наклоняясь ко льду, резко тормозить и проделывать многое другое, что не поддается описанию. В то время мало кто был способен демонстрировать этот чрезвычайно модный стиль катания. Во-первых, по причине отсутствия таких коньков. А, во-вторых, освоить этот канадский стиль было совсем непросто.

Раньше я, естественно, пытался как-то имитировать его на обычных «гагах». Для этого их лезвия определенным образом стачивались, делались более округлыми. Особенно закруглялся задник, что позволяло закладывать крутые виражи. Но, как не изменяй форму лезвия, сами по себе «гаги» имели очень низкие стойки. Поэтому, когда хотелось блеснуть, наподобие истинному канадскому хоккеисту заложить крутой вираж, конек вставал под острым углом ко льду, ботинок касался льда, нога проскальзывала и ты позорно падал. Поэтому я ненавидел «гаги» и мечтал о «канадах». Приобретенные мною коньки были гораздо выше, но крепились к обычным мягким ботинкам. Чтобы нога не вихляла при вираже, конек вместе с ботинком туго обматывался бинтами. Это отнимало время, зато давало потрясающее ощущение устойчивости, так необходимой для достижения пижонской техники катания.

В послевоенные годы хождение на каток было чрезвычайно популярным. Оно составляло важную часть образа жизни москвичей. Его можно сравнить, разве что, с посещением нынешних дискотек, с той разницей, что дискотеки – удел молодежи, а катки посещали граждане всех возрастов. В Москве было несколько громадных катков: в Центральном парке культуры и отдыха им. Горького (позже прозванный «Прах культуры Горького»), в парке при ЦДКА (Центральный дом Красной армии) и в парке «Измайлово». В субботние и воскресные дни попасть на эти катки было непросто – особенно в Парк Горького. Надо было приехать примерно за час до открытия касс и занять очередь. Иначе в первый поток посетителей не попадешь – в кассы поступало ограниченное число билетов, и когда они заканчивались, надо было ждать, когда каток начнут покидать уставшие счастливчики. Только после этого продавали следующую партию билетов. Но на катание оставалось не так уж много времени.

Поэтому существовал метод доставания билетов без очереди, которым я нередко пользовался. У центрального входа в этот парк по сей день сохранилась выгнутая дугой постройка для билетных касс. В ней было порядка десяти, если не больше, окошечек, за которыми сидели кассирши. К каждому  выстраивалась очередь, дальше они сливались в толпу, и подойти к кассе со стороны, чтобы взять билет без очереди, было невозможно. Обычно я ходил на каток с большой компанией, либо дворовой, либо из друзей по пионерлагерю. И поступали мы так: собирали деньги за билеты на всех, вручали этот комок денег одному из компании и вместе подсаживали его «на толпу» — чтобы он мог ползти по головам плотной, спрессованной массы людей в очередях. Я сам не раз проделывал это. Помню, как, добравшись до одной из касс, лежа на чьих-то головах, я просовывал руку с деньгами вниз, в узкое окошечко, и, перекрывая гомон толпы, орал, сколько мне надо билетов. Почувствовав в руке билеты, я выдергивал руку из окошка, с не меньшим трудом вставал на землю и пробирался к друзьям, расталкивая толпу. Там я раздавал билеты, забирал у них свой чемоданчик с коньками, запасной парой шерстяных носков и прочим снаряжением – и мы шли ко входу..

На этих огромных катках были залиты льдом многочисленные аллеи, соединявшие ледяные поля разной величины. Дорожки и катки подсвечивались яркими гирляндами лампочек. Повсюду звучала популярная эстрадная музыка из динамиков, поддерживая праздничное настроение посетителей. Каток был местом, куда можно было пригласить девушку – или познакомиться с ней. А подойти на улице с вопросом: «Девушка, как вас зовут?» считалось верхом неприличия. Даже если ей самой хотелось познакомиться с молодым человеком, она, соблюдая нормы морали, обязана была промолчать, или ответить в смысле: «Я на улице не знакомлюсь!». На катке же эти нормы переставали работать. Обычно, если я замечал симпатичную девушку, едущую, взявшись за руки крест-накрест, со своей подругой (так чаще всего и бывало), то подговаривал одного из друзей – и мы подкатывали к ним с предложением разбиться на две пары, на что, чаще всего, получали согласие. Я уезжал с запримеченной девицей, приятелю доставалась другая, менее привлекательная. Как правило, «другая» приглашалась «первой» на каток лишь для таких вот разбиений на пары. В «мужском кругу» этот чисто женский принцип был известен и понятен, а некрасивые подруги получили прозвище «крокодил». И получалось, что приятель, катаясь ради друга с «крокодилом», в общем-то, совершал благородный поступок.

На упомянутых катках самыми распространенными коньками были «гаги», и лишь немногие разъезжали на «снегурках». Но с какого-то времени все больше народа стало кататься на «норвегах» — длинных гоночных коньках, требовавших особой техники и позволявших развивать приличную скорость. Демонстрировать её можно было только на пустынных аллеях, или на катке размером с футбольное поле. Согнувшись и заложив руки за спину, эти гонщики мчались по периметру катка, рискуя сбить любого, кто неосторожно проезжал мимо. В центральной его части, постоянно падая, безопасно катались новички. А рядом с ними – фигуристы, постоянно занимающиеся в секциях, показывали всевозможные пируэты на коньках, в народе называемых «фигурками».

Так я проводил зиму, посещая каток почти каждый её день. Но с переходом на «канады» это постепенно сошло на нет. Мне стало неинтересным просто кататься со знакомыми девочками под ручку. Я знал, что в самом центре Москвы, во дворе одного из домов на улице Петровка, существует крошечный каток «Динамо», недоступный для простых смертных. Туда могли попадать лишь члены спортивного общества «Динамо» — и то не все. Как известно, это общество было создано и курировалось самим НКВД. Во всяком случае, попасть на каток «Динамо» без специального пропуска было невозможно. Этот факт сделал его самым модным местом в Москве.

И вот тут-то мне повезло. Наш сосед по коммуналке Юрий Родионов работал в «органах» шофером. Меня это нисколько не касалось, пока я не сообразил, чем он может мне помочь. Я слезно упросил его помочь с приемом  в члены спортобщества «Динамо» — он взял у меня фото и через несколько дней принес заветную динамовскую корочку.  Так началась моя эпопея, связанная с упомянутым катком.

Здесь я должен сделать отступление и рассказать о подруге, с которой начал туда ходить. Звали ее Ира, жила она с мамой и бабушкой, в наш дом они переехали по обмену вскоре после войны.  (Был слух, что ее отец чуть ли не адмирал, позднее выяснилось, что это не совсем так. Играя во дворе, мы видели, как семью Иры иногда навещал солидный морской офицер, который приносил с собой большие пакеты, скорее всего – с продуктами.) Ира была на год старше меня и заметно отличалась от остальных девочек двора почти мальчишеской ловкостью и смелостью. А когда наше детство перешло в юность, Ира преобразилась, стала выглядеть как настоящая «чувиха».  Прежде всего, это выразилось в том, что у нее вместо девичьих косичек, появилась короткая прическа-«венгерка», которую было запрещено носить школьницам. Но Ира и не была школьницей – она училась в авиационном техникуме. Да и одевалась уже по-взрослому: носила короткие юбки с разрезом, чулки со стрелкой. Но самое важное оказалось не во внешности – в Ире чувствовался дух независимости, у нее образовался круг знакомых, неизвестных нам, обитателям двора. Это были уже не юноши, и принадлежали они к недоступному нам уровню. Среди них был начинающий футболист Игорь Нетто, прославившийся через несколько лет на всю страну спартаковец, будущий капитан сборной СССР. Я видел его лишь пару раз, когда он заходил в наш двор встретить Иру. Помню только, что у меня вызвала недоумение его внешность – угловатый, слегка сутулый, отнюдь не красавец.

Именно через него Ира и достала тогда себе настоящие чешские «канады  на специальных, жестких ботинках, с тугой шнуровкой. Коньки были из матового металла и гораздо выше моих, советских.  Она научилась так фирменно кататься на них, что на катке вызывала неподдельное восхищение. Нетто устроил ей и пропуск на каток «Динамо» — поэтому мы с Ирой начали ходить туда вместе. Никаких очередей за билетами, просторная удобная раздевалка, буфет с булочками и кофе. Но, главное – только на этом катке вместо советских песен, которые я к тому времени начал презирать, постоянно заводили джаз. Большей частью – довоенные советские пластинки с записями Рэя Нобла, Гарри Роя, Джека Хилтона, Пола Уайтмена, Александра Цфасмана, Леонида Утесова, Александра Варламова и другие, запрещенные тогда для публичного проигрывания. К тому времени я и сам собрал коллекцию таких пластинок. Поэтому, приходя на каток «Динамо», я как бы окунался в свой мир.

Добавлю, что в тот период, став  девятиклассником, я из типичного дворового мальчика, постепенно превращался в отщепенца, примкнув к узкой группе молодых людей, которых презрительно называли «стилягами». По вечерам я все чаще ходил на «Бродвей», втягиваясь в довольно рискованную жизнь. Изо всех сил, доступных девятикласснику, я пытался следовать моде, распространенной тогда среди старших школьников. Я упросил родителей пошить мне куртку с молнией, с карманами и с так называемой «кокеткой». В ней я стал ходить на каток. И постепенно обнаружилось, что на «Броде» можно встретить тех, кого я видел на «Динамо».

Все шло прекрасно… до случая, который мог стоить мне больших неприятностей. После того, как у меня появились «канады», я решил сделать себе значок в форме конька. Сидя на уроках, я потихоньку, не торопясь, пользуясь набором тонких надфилей, выпилил из большой медной монеты точное изображение конька с ботинком. Потом припаял к нему крепление от значка «ГТО-2», и надраил зеленой пастой «гойя» до зеркального блеска. Получилось изделие, напоминающее золотое. Я прикрепил его на  спортивную куртку с «кокеткой», в которой обычно ходил на каток – проткнул в ней отверстие, просунул в него винт и изнутри завинтил гайкой, закрепив, таким образом, значок намертво. И с ним начал ходить на «Динамо», не подозревая, что меня ждет.

Я уже знал от Иры, что на том катке «держат мазу» воры, живущие в окрестных дворах. Чем они там промышляли, точно не знаю – возможно, мелкими кражами у посетителей: публика была привилегированная, имевшая много интересного для жулья. Взрослые воры, как обычно, держались в стороне, поручая кражи малолеткам, огольцам, с которых, в случае провала, спросить будет сложнее: сироты, жертвы войны, несовершеннолетние. Мне показали пару таких «динамовских шкетов» — Ивана и Пархана, вечно подвыпивших и, возможно, обкуренных. В те времена у обычных людей не было никакого представления о наркотиках. А до нас, послевоенных дворовых мальчишек, доходили лишь слухи, что «в зоне» и «на нарах» зэки  принимают «чифирь», особо заваренный крепчайший чай.

Иван был совсем малолеткой, Пархан – не намного старше, худой и длинный. Целыми вечерами они катались на «Динамо», ковыляя между посетителями катка. И вот однажды Пархан совсем неожиданно подкатился ко мне и, ни слова не говоря, попытался сорвать с моей куртки блестящий золотом значок – думая, что он крепится обычной булавкой. Попытка не удалась, поскольку значок был привинчен. Тогда он стал изо всех сил тянуть мое драгоценное изделие на себя, пытаясь вырвать с корнем. В моем сознании все помутилось. Факт расставания со значком показался мне невозможным. Дело было не только в затраченном труде и вложенной в него любви – взыграла гордость, нежелание быть униженным. Ни на секунду не задумавшись о последствиях, я резко рванулся в сторону. Пархан выпустил значок и, не удержавшись на ногах, начал падать. Я развернулся в попытке отъехать как можно дальше. И краем глаза заметил, что этот «шкет», падая, наткнулся на задник моего конька. Тут я понял, что целым меня с катка не выпустят. В лучшем случае – «попишут», исполосуют бритвой лицо. Я срочно кинулся в раздевалку, получил свои вещи и начал переодеваться, озираясь по сторонам. Но не успел снять один из коньков, как в дальнем конце раздевалки увидел великовозрастных уголовников, контролирующих каток. Они принялись внимательно осматривать всех, кто сидел на скамейках раздевалки. Тут я догадался, что опознать меня они могут только по словам Пархана, которого, к счастью, среди них не было. Поэтому решил сидеть как все, спокойно, не выделяясь, не пытаясь срочно покинуть помещение. Пока эти типы обходили раздевалку, я, не торопясь, переобулся, а главное – накинул пальто поверх куртки со злополучным значком. Не найдя меня по приметам, указанным Парханом, уголовники решили, что я прячусь на катке. И как только они вышли из раздевалки на лёд, я, соблюдая крайнюю осторожность, не торопясь вышел во двор дома на Петровке, где мигом присоединился к группе уходящих с катка людей. В ней, даже если бы меня и опознали, было гораздо безопаснее.

Выйдя на Петровку, я также мигом забыл, что не надо выделяться из толпы, и бросился бежать по направлению к Большому театру, где всегда  дежурила милиция. А когда я спустился в метро и сел на скамейку отдышаться, мне стало ясно, какой участи я избежал. От пережитого страха руки и ноги бил мандраж, всё внутри дрожало. Но постепенно я успокоился, поехал домой, и об этом происшествии никто, кроме Иры, никогда не узнал. От него у меня осталось чувство гордости: все-таки я рос в годы войны, был воспитан в морали, которая точнее всего сформулирована в песне военного времени:

«Чужой земли мы не хотим ни пяди,

Но и своей вершка не отдадим!»

Единственное – и очень неприятное – последствие того инцидента:  я уже не мог ходить на самый модный в Москве каток. Первое время я вообще опасался показываться в районе Петровки. Ира тоже перестала там бывать – по каким-то известным только ей причинам. Она и я перебазировались на большой каток в парке ЦДКА – тем более что он находился неподалеку от нашего дома на Тихвинской улице. Там мы продолжали пижонить на «канадах», катаясь зигзагами поперек движения, лавируя между едущими навстречу жлобами на «гагах» и «норвегах». Ведь мы не хотели быть как все. Нас называли «стилягами», а мы чувствоваил себя избранными. К тому времени я уже прекрасно знал, что в Москве существует узкий круг «чуваков» и «чувих». И что мы причастны к этой касте.